семисолнечный скит что это
Классный журнал
Около корабля
Дебютный роман Натана Дубовицкого «Околоноля», опубликованный в 2009 году, вызвал специфическую, хотя и по-своему характерную для наших широт реакцию. Водоворот политизированных домыслов, загрохотавший вокруг авторского инкогнито, агрессивно блокировал возможность вменяемого прочтения. К тексту приклеили штамп «роман о коррупции»; медийные литераторы, работающие источниками бесперебойного звука, ударились в головоломные конспирологические интерпретации и предъявили автору невообразимые обвинения в плагиате; рукопожатные обозреватели, как и их оппоненты, увидели в романе скрытый политический смысл; примерные гуманитарии, окончившие советские вузы по специальности «порядочный человек с чистой совестью», гордо заявили, что роман читать не будут, чтобы не участвовать в затеянной темными силами провокационной игре. Между тем «Околоноля» представлял собой фантасмагорическое резюме постперестроечной эпохи, а также, пожалуй, сатиру, хотя далеко не только политическую. Но вместе с тем — еще и лирическую исповедь, скорбную песнь о судьбе сорокалетних, для перипетий и курьезов которой вдруг нашлись какие-то на редкость верные определения. Все это, как и литературное качество романа, оказавшегося диковинной шкатулкой с языковыми самоцветами, оценили обычные, то есть не профессиональные и не медийные, читатели. Те, кого за ором вышеозначенных публичных оракулов тогда, в 2009-м, было еще практически не слышно. «Машинка и Велик» — шаг в том же направлении, что и «Околоноля», но одновременно — выход совсем в другие пространства. Захолустный город Константинопыль, представляющий собой босхиански утрированный собирательный образ русской провинции, располагается на берегу Средиземного болота и обслуживает устрашающий химкомбинат, производящий серую колючую пыль. Здесь обитают отец-одиночка Глеб Дублин и его десятилетний сын по имени Велик.
Глеб — математик, переселившийся сюда из Москвы, выдающийся ученый, характерным образом превратившийся в пьяницу-аутсайдера в силу катастрофических обстоятельств. В числе других жителей Константинопыля и его окрестностей — милицейский генерал Кривцов, его дочь Маша, она же Машинка, его жена, она же любовница Глеба, а также частный детектив Евгений Человечников, местная богачка Эльвира Сиропова и отец Абрам — баснословный поп-алкоголик, вместе с которым Глеб регулярно напивается. Где-то рядом обретается роковая милиционерша с непростой судьбой, а чуть поодаль курсируют теневые бизнесмены, матерые бандиты, простые труженики и еще кое-какие фоновые фигуры. Но это красочное многолюдье, идеально подходящее для завязки пухлой провинциальной эпопеи в духе новых реалистов, — лишь одна половина здешней вселенной. Другая половина выглядит совсем иначе. В северных морях плавает величественный корабль — парусный ледокол, управляемый несравненным капитаном Арктикой. В его рубке установлены миллиарды мониторов, которые позволяют наблюдать в режиме реального времени за каждым жителем Земли. Арктика — как будто бы всего лишь вымышленный кумир мальчика Велика. Но именно потому, что Велик в него верит, капитан существует на самом деле и, более того, оказывается мистическим заступником за людей, советчиком самого Господа Бога. Капитана сопровождают странно знакомые нам люди и символические звери, а прямо по курсу высится Семисолнечный Скит — самая строгая на Земле монашеская обитель, где живут семь скитеров — самые аскетичные на свете иноки. Два мира — уныло-провинциальный и блистательно-сверхчеловеческий (в котором, однако, тоже бывают свои неувязки и конфликты) — запросто встречаются и взаимодействуют друг с другом. Заурядная российская история об офшорном бизнесе оборачивается горестным эпосом о похищении детей, а тот, в свою очередь, — удивительной притчей о жалости, выборе, вере, Боге и Провидении. Участь персонажей решается на двух уровнях — бытовом и сказочном. Цепь событий на первый взгляд причудлива, но в глазах мало-мальски внимательного читателя она предстает ясной и логичной. Здесь все к месту, и ни один элемент действия при ближайшем рассмотрении нельзя назвать случайным. Свои архиважные и безальтернативные роли исполняют самые неожиданные фигуры, будь то помогающие героям усмиренные бесы, восставшие из мертвых моряки «Курска» или простой русский мент, вдруг обнаруживающий в себе иную индивидуальность. При этом «сделанность» сюжета совершенно не видна, и он непредсказуем; главный вопрос нервно пульсирует в отсутствие ответа вплоть до последних страниц. Въедливые интерпретаторы обязательно начнут — да и уже, собственно, начали — выискивать в романе месседж, соответствующий их картине мира, нащупывать ожидаемое злободневное ядро. В самом деле, о чем это? О безнадежности отечественного предпринимательства? О российском воровстве? О милицейском беспределе? О пропасти, отделяющей русскую провинцию от остального мира? О неизбывной тоске, поселяющейся в сердце обитателя здешних мест с раннего детства? Да, отчасти и об этом тоже (хотя Дубовицкий — и это принципиально важно — отнюдь не из тех, кто ставит крест на многострадальном Отечестве). Но тот, кто ограничится тем или иным вариантом подобного перечня, упустит главное. Эта проза — о блеске и нищете бытия, о его грозных и вместе с тем, по сути, гомерически смешных винтиках и пружинах. Пробуя достучаться до небес и до ада, стоически глотая слезы и отчаянно улыбаясь, автор изображает чудесную и страшную реальность, которая, как у русских символистов, то и дело оказывается больше себя самой. Гротескные оборотни Пелевина, метафизические люди Мамлеева и ушедшие из социума чудаки Иличевского сходятся вместе, чтобы сыграть никогда еще не ставившуюся богочеловеческую трагикомедию. Дубовицкий все время балансирует на грани глубочайшей серьезности и изощренной литературной клоунады. Это отражается в самом языке, парадоксально сочетающем сугубо игровые перлы с проникновенной пассионарной поэзией. Из такой двойственности, в принципе, часто следует неопределенность авторского посыла, причем далеко не всегда преднамеренная: ни серьезность, ни юмор не действуют в полную силу. Однако в «Машинке и Велике» происходит нечто обратное: оба модуса работают параллельно, усиливая друг друга. Симпатичные начитанные черти, несущие героев на полюс, — одновременно и забавные литературные гомункулусы, и живые участники человеческой судьбы. В итоге создается роман-мистерия, где комический взгляд на вещи стремительно оборачивается космическим, а противоположности составляют безоговорочное единство. Детективная интрига, приводящая в движение сюжет, намертво спаяна с религиозной рефлексией, а гротеск и довольно рискованный юмор — с искренним лирическим посланием. Старые и новые русские образы, кружащиеся в разноцветном хороводе, обретают убедительность 3D-кадра, оставаясь при этом первозданно утрированными и диспропорциональными, как на иконе или детском рисунке. Идея спасения, которая оказывается здесь ключевой, видится сразу в нескольких ракурсах: метафизическом, этическом, психоделическом, социальном. А жизнь алхимически претворяется в миф, намекая тем самым на возможность обратного превращения. Дубовицкий, собственно говоря, написал новейший русский роман о главном, очевидным образом конкурирующий со всей топовой русской прозой как минимум последних десяти лет. В этом, на самом деле, нет ничего невероятного; не существует закона, по которому такие тексты могут писать лишь прижизненно канонизированные гуру.
Статья Кирилла Решетникова «Около корабля» была опубликована в журнале «Русский пионер» №30.
О чем песня Капитан Арктика, Вельвет?
Нет проигранных битв
Нет нарушенных клятв
Он уверенно мчит
За собою свой верный отряд
Пусть теряется след
Где-то ниже нуля
Бренны все острова
К юго-западу от корабля
С ним так много надежд
Среди прочих вершин
Он надежен как холод
Как пламя он несокрушим
Он идет напрямик
Воин сумрачных льдов
Из обветренных памятью
Вечноседых городов
Если б можно бы взять
Повернуть время вспять
Вот это романтика
Чудеса навигации
Но маяк не горит
Тишина говорит
Капитан Арктика
Капитан Арктика
Да, все мысли полны
Кровоточащих ран
Каждый сам как умееет
Проходит свой меридиан
О, так сладко мечтать
О других полюсах
Ослеплённая светом
Я гасну в его парусах
И послушен штурвал
И не дрогнет рука
Сто ветров завернуть
В драгоценные эти шелка
Так высок горизонт
Меж плакучих орбит
Там, где новых поломников
Ждёт семисолнечный скит
Если б можно бы взять
Повернуть время вспять
Вот это романтика
Чудеса навигации
Но маяк не горит
Тишина говорит
Капитан Арктика
Капитан Арктика
С ним так много надежд
И отчаянных стуж
Он один покровитель
Ста тысяч потерянных душ
Он идёт напрямик
К бесконечным слезам
Удивлённые мачты
Вздымая к скупым небесам
Если б можно бы взять
Повернуть время вспять
Вот это романтика
Чудеса навигации
Но маяк не горит
Тишина говорит
Капитан Арктика
Капитан Арктика
Минусовка «Вельвет – Капитан Арктика 2».
| Исполнитель | Вельвет |
|---|---|
| Название | Капитан Арктика 2 |
Найти похожие треки
С гр. Вельвет. Настоящий оригинал с беком.
Доступно только зарегистированным пользователям.
Сказали «Cпасибо» (101) :
Вст 2 такта
Нет проигранных битв, нет нарушенных клятв
Он уверенно мчит за собою свой верный отряд
Пусть теряется след где-то ниже ноля
Бренны все к юго-западу от корабля.
С ним так много надежд среди прочих вершин
Он надежен, как холод, как пламя он не сокрушим
Он идет напрямик воем сумрачным льдов
Из,обветренной памятью, вечно седых городов.
Припев:
Если б можно бы взять повернуть время вспять
Вот это романтика, чудеса навигации
Но маяк не горит, тишина говорит
Капитан Арктика, капитан Арктика.
модул.
Да, все мысли полны кровоточащих ран
Каждый сам как умеет проходит свой меридиан
О, так сладко мечтать о других полюсах
Ослепленная светом я гасну в его парусах.
И послушен штурвал, и не дрогнет рука
Сто ветров завернуть в драгоценные эти шелка.
Так высок горизонт меж плакучих орбит
Там, где новых паломников ждет семисолнечный скит.
Припев
проигрыш
С ним так много надежд и отчаянных стуж
Он один покровитель ста тысяч потерянных душ.
Он идёт напрямик к бесконечным слезам
Удивлённые мачты вздымая к скупым небесам.
Скит в христианстве
Что такое скит?
Скит — это уединенное жилище для монахов-отшельников, которое часто располагается неподалеку от больших монастырей. Туда уходят те, кто готов к особому духовному подвигу и отрешению от всего мирского.
Слово «скит» происходит от одного из пустынных мест в Египте (Скитская пустыня), в котором в IV — V вв. были уединенные поселения монахов. Скиты были первыми формами монашеской жизни.
Как устроен скит?
При этом скит даже при монастыре обычно имеет:
Скит нередко становится жилищем одного монаха-отшельника, но иногда и группы монахов. Жизнь в уединенном скиту — отдельная и очень трудная форма подвижничества.
Как правило в скиту есть отдельные кельи для каждого, но все имущество остается общим. Справедливо распределяются труд и его плоды.
Где можно встретить скиты?
На Святой Горе Афон, где расположено много больших монастырей, скитом, как правило, называют небольшой монашеский поселок, состоящий из отдельных калив и подчиненный какому-либо из 20 правящих монастырей.
Скитами там также называют достаточно большие селения монахов, подчиненные другим монастырям, то есть не имеющих официально статуса монастыря.
На Валааме скитами называли отдельные постройки, в которых располагались как кельи монахов, так и домовые церкви. Сейчас там действует Скит Всех Святых (Белый скит, Большой скит). Он был основан еще игуменом Назарием в конце XVIII века. Там крайне строгий устав. Женщинам посещение скита разрешено только раз в году — в первое воскресенье после дня Святой Троицы. С недавнего времени были введены некоторые послабления: женщины-паломницы могут попасть по особому благословению на некоторые службы в течение всего года.
Также на Валааме действуют Скит Николая Чудотворца, Скит Иоанна Предтечи и многие другие. Есть скиты и на удаленных островах Ладожского озера^
Как живут монахи в скиту?
Скит предполагает более строгие обеты. Монахи, живущие там, часто берут на себя дополнительные подвиги послушания:
При этом жизни в скиту сама по себе сложнее жизни в большом монастыре. Поэтому подвиг такой жизни принимает на себя не каждый. Нужна особая духовная зрелость, чтобы пойти на это.
Читайте также: