синдром чацкого что это
Синдром Чацкого
Гениальность вообще вещь презабавная. Хорошо, конечно, когда гений еще и сам понимает, чего он там живописал либо наваял. Хорошо, но необязательно. «Нам не постигнуть собственных затей, нам не измерить собственных творений». Давайте-ка, развлечения ради, сбросим школьный запылившийся стереотип и попытаемся разобраться, что есть Чацкий.
В репетиторские времена мне сто раз доводилось проделывать один и тот же фокус: заставлять школьников позабыть о вымышленном происхождении персонажей, перемывать им косточки, как живым знакомым. Была у меня для этого заточена коллекция любопытных вопросов.
«А, Чацкий, любите вы всех в
шуты рядить,
Угодно ль на себя примерить?»
Приволокся непрошенным, проходу не дает, поливает грязью всех, кого юная девушка привыкла любить или уважать. Ну разве он не заслуживает мистификации?
Но разберемся-ка с фактами биографии ничтожного солдафона.
Батюшки мои, да ведь Скалозуб-то у нас герой Отечественной! Представитель той самой армии, что перебила хребет сверхдиктатору Наполеону, кровавому дитяте революции.
Так вот кого обличает знакомый нам монолог:
«Мундир, один мундир, он в
прежнем их быту
Когда-то укрывал, расшитый и
красивый,
Их слабодушие, рассудка
нищету,
И нам за ними
в путь счастливый.
В их женах, дочерях, к мундиру
та же страсть,
Я сам давно ль к нему
от нежности отрекся?
Теперь уж в это мне ребячество
не впасть,
Но кто б тогда за всеми
не повлекся?
Когда из гвардии,
иные от двора,
Сюда на время приезжали,
Кричали женщины «Ура»!
И в воздух чепчики бросали!»
Господи, как все повторяется. Не пятипроцентный ли электорат поливал грязью наших ребят, погибающих, преданных, геройствующих в Чечне в прошлой кампании.
А вот, например, известный сатирик под восторженный гогот зала острит: ведь из-за чего вся эта заварушка с Югославией началась? Кого-то решили бомбить, а нас не спросили! То есть не сочувствие нами двигало, а имперские амбиции. С этой фразы, которую цитирую почти дословно, в зале повизгивают от упоения. Сатирик развивает тему. Любезный, а не кажется ли вам, что когда кого-то бомбят, это не очень само по себе смешно? Блистательный сатирик прошлого пишет на сию тему целое эссе. Если бы троглодиты выпускали газеты, размышляет он, в них можно было бы прочесть: «Презабавное происшествие!! Неизвестный провалился под лед и утонул!» Но это только наивным сатирикам прошлого казалось, что подобное остроумие позади. Вы, г-н Задорнов, их едва ли перечитываете, ибо вполне благополучно вернулись к юмору троглодитов.
Все повторяется. Виток спирали. На сцене появляется либерал в белом галстухе из тонкого батиста. Верховенский-старший.
«Воплощенной укоризною
Ты стоял перед отчизною,
Либерал-идеалист».
Иногда стоит, иногда полеживает на боку, но воплощенную укоризну продолжает сохранять неизменно. Ему предлагают работать, но помилуйте! Вслед за Чацким, который служить бы рад, но. Это «но» бывает всякое, то «прислуживаться тошно», то не те комитеты дали.
Еще такая забавная заморочка. Тоже очень поношенная, но ничего, одеть можно. Есть-де такой патриотизм, ну очень особенный. «Странная любовь» называется. Знал бы Михаил Юрьевич, офицер на Кавказе, к каким трактовкам приведут его невинные размышления о предпочтении четы белеющих берез преданьям старины. Странная любовь, кстати, начинается тоже с Чацкого. В полемическом экстазе последний даже договаривается до эпического рыдания по кафтану и сарафану. Запамятовали? А ведь неудивительно, что не запоминается. Очень уж ненатурально звучит это в устах Чацкого, который, по биографии судя, в деревне-то бывал пару раз недорослем. А еще дивились люди со вкусом, отчего в рекламных роликах Чацкого наших дней (в прошлую кампанию) выплясывали опереточные пейзане? Да оттого. Традиция-с. Но это к слову.
Текст книги «Шуты у трона»
Автор книги: Елена Чудинова
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Мне же с моей колокольни видно следующее, более обобщенное: сколь ни печально, союзников у нас нет на Западе и не должно быть на Востоке. Сплачиваясь, восставая в очередной раз, как после Ига, как после Смутного времени, мы должны отобрать у Запада все, что плохо лежит – а плохо лежит там сейчас практически все духовное наследие, мы должны стать единственным настоящим Западом, мы должны плюнуть на вопли униатов, которые все одно будут делать нам гадости, обижаем мы их или нет, и наконец всерьез обидеть их, продолжив дело Лосского и св. Иоанна (Максимовича), и тогда наша пятая колонна воздвигнется выше Александрийского столпа. Как же нам целесообразно строить отношения с нашими согражданами-мусульманами – я уже высказалась более чем подробно в уместной для литератора художественной форме.
Ах, господа евразийцы, вы, конечно, правы: НАТО, этот гениальный тактик и дебильный стратег, ползет к нашим границам, Америка, славная на самом деле страна, действительно прет на нас, как очумелая. С вашей помощью ее вправду легко одолеть, можно завоевать весь мир – да только спаси нас Бог от таких друзей, как вы, а уж с врагами мы как-нибудь разберемся, не впервой.
Синдром Чацкого
Все реже, не будем таить греха, перечитываем мы золотую классику XIX века, поднадоела в школе, слишком мы изысканны стали, нам бы чего эдакого… Вот и продолжаем наступать на те же грабли. Единожды что-то восприняв, мы не делаем себе труда следовать за мыслью гения. Гений для нас сегодня – запылившийся портрет на стене – и выбросить жалко, и неинтересно. А зря.
Гениальность вообще вещь презабавная. Хорошо, конечно, когда гений еще и сам понимает, чего он там живописал либо наваял. Хорошо, но необязательно. «Нам не постигнуть собственных затей, нам не измерить собственных творений». Иногда не измерить до полного абсурда. Ведь надо же умудриться назвать вещь «Горем от ума», избрав героем недоумка, горячо сочувствовать человеку совершенно бесчестному?
Но беда не в том, как изобразил Чацкого Грибоедов и что думал о нем сам, беда в том, как восприняли его читатели.
Не само по себе это случилось. Первые рои бесов Достоевского взвились еще в первой четверти теперь уже позапрошлого столетия, внушая юным умам, что Чацкие-то и есть ум, честь и совесть эпохи. Подобно тому, как и ныне внушено кое-что нашим приверженцам либеральной идеи. Но давайте-ка, развлечения ради, сбросим школьный запылившийся стереотип и попытаемся разобраться, что есть Чацкий.
В репетиторские времена мне раз сто доводилось проделывать один и тот же фокус: заставлять школьников позабыть о вымышленном происхождении персонажей и перемывать им косточки, как живым знакомым. Была у меня для такого упражнения заточена коллекция любопытных вопросов.
Отчего, например, мы называем одни и те же вещи противоположными именами? Вот приняли мы на веру, что Татьяна Ларина – «милый идеал», а Софья Фамусова – подлое ничтожество. А ведь в действительности эти две девицы – близнецы-сестры. Рознятся они только тем, что Пушкин свою героиню любит, а Грибоедов – нет. Субъективное, между прочим, отличие. А вот объективно…
Ей рано нравились романы,
Они ей заменяли все,
Она влюблялася в обманы…
Это о ком? О Татьяне. С тем же успехом – о Софье. «Все по-французски вслух читает, запершись…» Обе девы заняты не балами, не пошлой ловлей богатенького жениха, а поиском любовного идеала, который вот-вот должен соскочить с книжной страницы… «Душа ждала… кого-нибудь». Кого-нибудь живого, на кого можно нацепить книжный образ. Вообразив же, что нашла, она смело делает первый шаг навстречу избраннику, рискуя репутацией, этой козырной картой девушки из хорошего дома. Единственное отличие: Татьяна – младшая сестра Софьи. Она читает о готическо-романтических угрюмцах с суровой складкой меж бровей и парой роковых тайн в загашнике. В юности же Софьи модно другое: «И крестьянки любить умеют»! Сентиментализм. Он – беден и незнатен, но что есть богатства и знатность в сравнении с сокровищницей сердца?! Он бледен и робок, он упивается пением птичек на рассвете. Всего лишь сменилось литературное поветрие. Чацкий, кстати, такой же пленник книг, как Софья, только набрался не Карамзина, а Дидерота. В реальной жизни он стоит ногами на черноземе ничуть не крепче мечтательной девицы.
И та и другая девы, скажем мягко, нарываются. «К беде неопытность ведет». Дело молодое. Вот только у более счастливой в этом смысле Татьяны не путается под ногами отвергнутый воздыхатель. Никто не требует от нее взаимности на смехотворном основании пары поцелуев «за ширмами», подаренных в подростковом возрасте. Ведь Софье в момент отъезда Чацкого «в даль» – в лучшем случае пятнадцать лет! Ребенок вырос и вас отбросил вслед за куклами, молодой человек. А девушка, к которой вы притащились ни свет ни заря, человек вам решительно посторонний. Но сколько претензий! «Зачем меня надеждой завлекли? (Какой такой надеждой? Да девушка не знает, как от тебя отвязаться!) Зачем мне прямо не сказали, Что все прошедшее вы обратили в смех? (То есть пару поцелуев и обещаний в подростковом возрасте.) Я с вами бы тотчас сношения пресек (весьма необоюдные), И перед тем, как навсегда расстаться, Не стал бы очень добираться, Кто этот вам любезный человек?» (Вот уж разодолжил… А с чего, интересно, перед ним должны отчитываться?) И вспомним, при каких обстоятельствах наш герой это, как и многие другие столь же «справедливые» пакости, изрекает? В позорнейшей, немыслимой для благородного человека ситуации. Пусть случайно, но он подслушивает чужую альковную тайну. Деться, правда, некуда, но человек чести, сколь горька бы сия тайна для него лично ни оказалась, обязан запечатать ее на семь замков на веки вечные. Это чужая тайна, причем тайна женщины. А ведь в те времена, между прочим, за женскую честь еще лоб под пулю подставляли. А Чацкий выскакивает и устраивает сцену. Почему? Да просто потому, что у него напрочь отсутствует свойственный взрослому человеку самоконтроль. Он обижен, значит, ему наплевать с высокой колокольни, порядочно ли подслушивать, справедливо ли выставлять претензии.
Чацкий – инфантилен. Весьма неглупый современный писатель легкого жанра, Дик Фрэнсис, пишет, что инфантильность, невзрослость – черта большинства преступников. Преступники – дети-переростки, существа, чей интеллект не упорядочен самоконтролем и ответственностью. Поэтому, говоря о Чацких наших дней, не станем забывать, что детскость является основной их чертою, и умилительного тут мало.
Ну хорошо, а то эдак можно далеко забрести. Пусть в личном плане Чацкий то еще барахло, но зато, быть может, он общественно реализовывается в благородном призвании. Увы, его призвание – бегать и обличать.
Пушкин обвиняет Чацкого, что тот мечет «бисер», если Вольтеров с Дидеротами можно почесть за таковой, перед тупой толпой, неспособной его понять. Александр Сергеевич, да не судите по себе! Человек разумный соотносит свои слова со способностью восприятия публики. Но ведь Чацкий ораторствует не перед благородным собраньем. Ему все равно, поймут его или нет, потому что он слышит только сам себя. Такого блистательного, умного, во всех отношениях великолепного. Чацкий страдает ярко выраженным комплексом Нарцисса.
В своем нарциссизме он нимало не задумывается над тем, есть ли здравый смысл в кимвалогремящих монологах? Вдумаемся после школы лет через эдак хотя бы, что он иногда порет?
А трое из бульварных лиц,
Которые с полвека молодятся?
Родных мильон у них, и с помощью сестриц
Со всей Европой породнятся.
Конечно, стремиться моложаво выглядеть можно только посетителям клиник косметической хирургии, особенно перед выборами, для прочих это страх какой грех. Но не буду забегать вперед, я пока о Чацком, не о его духовных наследниках. Смешно иметь большую родню? Ха-ха-ха. Смешно родниться с помощью сестриц с Европой? А что, в Азию этих сестриц экспортировать, что ли, в гаремы?
А тетушка? Все девушкой, Минервой?
Все фрейлиной Екатерины Первой?
Ну, еще остроумнее. Надо полагать, почтенная старая дева должна вдруг засобираться замуж? Или нарядиться по последней моде, как молоденькая? Ведь, по сути, добрая половина монологов Чацкого – вопиющая несправедливость и ахинея. Еще бы девушке, утомленной настырностью нежеланного воздыхателя, не сказать, в общем-то, очень справедливых слов:
Ах, Чацкий, любите вы всех в шуты рядить,
Угодно ль на себя примерить?
Приволокся непрошеным, проходу не дает, поливает грязью всех, кого юная девушка привыкла любить или уважать. Ну разве он не заслуживает мистификации?
Да, часть из монологов Чацкого – печальная и неприятная правда. Софья-то ее понять не может, но отнюдь не потому, что «дура», как ее незаслуженно обзывает Пушкин, а просто по юности лет. Мы же – понимаем, что главное в речах Чацкого, конечно, обличение крепостного права. Ох, как на это в школе налегали. Но ведь рецепт всякой убедительной пакости – непременная часть правды. Мы, как наживку, глотаем низкую истину, чтобы уж заодно слопать и обман, отнюдь нас не возвышающий. Потому что третья составная знаменитых монологов, кроме уже упомянутых ахинеи и обличений крепостного права, – клевета.
Как нам опять же долбили в школе – ничтожество, фанфарон Скалозуб. Любопытно, кстати, как правда проступает сквозь плененный ложными идеями гений. Две-три тупые реплики, вложенные драматургом в уста Скалозуба, а за ними – неожиданная остроумная. Потом автор спохватывается, и Скалозуб поспешно тупеет.
Но разберемся-ка с фактами биографии ничтожного солдафона.
За третье августа[27] 27
После публикации в «НГ» на меня налетел печатно некий профессор филологии, из тех, кого Джек Лондон называл «попугайчиками». Даже фамилия у него была какая-то птичья, то ли Дроздов, то ли Скворцов. Ученый муж пошел меня просвещать, что 3 августа был смотр, на котором-де награды давали всем. Всем-то всем, но смотр проходил на театре военных действий, «в траншеях». Грибоедов-то, конечно, иронизирует, но правда в том, что там героями были все – кому ни дай, будет заслуженно.
Батюшки мои, да ведь Скалозуб-то у нас герой Отечественной! Представитель той самой армии, что перебила хребет сверхдиктатору Наполеону, кровавому дитяти революции.
Так вот кого обличает знакомый нам монолог:
Мундир, один мундир, он в прежнем их быту
Когда-то укрывал, расшитый и красивый,
Их слабодушие, рассудка нищету,
И нам за ними в путь счастливый.
В их женах, дочерях, к мундиру та же страсть,
Я сам давно ль к нему от нежности отрекся?
Теперь уж в это мне ребячество не впасть,
Но кто б тогда за всеми не повлекся?
Когда из гвардии, иные от двора,
Сюда на время приезжали,
Кричали женщины «Ура»!
И в воздух чепчики бросали!
Пошлячки-дамочки! Уж не иначе как усы их приводили в восторг при виде героев Шевардинского редута – тех, разумеется, кто не лег костьми на поле Бородинской брани! А ведь среди этих московиток – невесты, не ставшие женами, молодые вдовы, скорбящие матери! «Слабодушие» сынов Кутузова, «нищета рассудка» Дениса Давыдова!
Господи, как все повторяется… Не свободомыслящий ли, либеральный электорат поливал грязью наших ребят, погибающих, преданных, геройствующих в Чечне в прошлой кампании?
Или вот, например, известный сатирик под восторженный гогот зала острит: ведь из-за чего вся заварушка с Югославией началась? Кого-то решили бомбить, а нас не спросили! То есть не сочувствие нами двигало, а имперские амбиции. От этой фразы, которую цитирую почти дословно, в зале повизгивают от упоения. Сатирик развивает тему. Любезный, а не кажется ли вам, что когда кого-то бомбят, это не очень само по себе смешно? Блистательный сатирик прошлого написал на сию тему целое эссе. Если бы троглодиты выпускали газеты, размышляет он, в них можно было бы прочесть: «Презабавное происшествие!! Неизвестный провалился под лед и утонул!» Но напрасно наивным сатирикам прошлого казалось, что подобное остроумие позади. Вы, г-н Задорнов, их едва ли перечитываете, ибо вполне благополучно вернулись к юмору троглодитов.
Вы продолжаете: пэтэушники Петя и Вася решили в знак протеста никогда не есть в «Макдональдсе». Зал ржет. Во-первых, сия интеллигенция, считающая себя солью земли, возрастала во времена, когда отовсюду внушали, что пэтэушник – быдло. Я-то помню страшилку: будешь плохо учиться – в ПТУ попадешь. Но я, смею надеяться, выросла. Я уже давно быдлистость меряю не профессией и не местом получения образования. А вы, инфантильные мои маленькие чацкие, остались на уровне внушенного вам в школе. Не только по отношению к «Горю от ума», как видно. Вы не научились искусству переосмысления, главному свойству человека мыслящего. Вот вы и гогочете при мысли о том, что у пэтэушников могут быть благородные чувства.
Да, сами вы того не знаете, что вы – подопечные Петруши Верховенского. Вы не думаете над классикой. Вы благополучно забыли, что всеми кровавыми ужасами революции мы обязаны левым, левым и еще раз левым. Чацкому и Верховенскому-старшему, таким благородным на вид. Вам внушено в школе – Россия была жандармом народов. Вызубрили совковое определение, хоть и относили себя к ненавистникам совка. Россия была нормальной сильной державой, со всеми неприятными чертами сильной державы. Ибо нет держав без неприятных черт. Это только вашему прозападному сознанию кажется, что даже у столпов НАТО крылышки между лопатками прорезаются. Господи, какие трюизмы приходится изрекать! Не бывает держав без служб безопасности, без геополитических интересов, еще без всякого… Но ад-то в России настал молитвами либералов! Да, они такого не хотели. Не хотел Верховенский-старший породить младшего. А кому от этого легче? Но вот нет больше коммунистического государства, есть снова Россия, и всякий нормальный должен желать, чтобы она сделалась вновь сильной державой, со свойственным нормальной стране среднестатистическим количеством неприятных черт. Но вы же не умеете переосмысливать. Было прилично плевать на совок, значит, теперь надо плевать на Россию. Плевать и ржать.
История вновь вышла на очередной виток спирали. Снова гуляют бесы. Их снова слушает «интеллигентная» публика – разумеется, исповедующая общечеловеческие, либеральные ценности.
Все повторяется. Виток спирали. На сцене появляется либерал в белом галстухе из тонкого батиста. Верховенский-старший.
Воплощенной укоризною
Ты стоял перед отчизною,
Либерал-идеалист.
Иногда стоит, иногда полеживает на боку, но воплощенную укоризну продолжает сохранять неизменно. Ему предлагают работать, но помилуйте! Вслед за Чацким, который служить бы рад, но… Это «но» бывает всякое, то «прислуживаться тошно», то не те комитеты дали… Звучит оно всегда на редкость благородно, но маскирует одно – неспособность к работе. Верховенский-старший способен только на болтовню и обличения. Вот дайте ему полную власть, тогда…
Дайте, дайте! – подзуживают бесы. Посмотрите, какой благородный, ни в чем неприятном не замешанный… Не важно, что он ничего не умеет. Мы его все равно почти тут же под зад коленом. Мы, Верховенские-младшие. Прошлый раз мы устроили из России атеистическую коммуну, а сегодня разорвем ее на кусочки и раздарим странам НАТО на сувениры. Главное, разгуляемся.
Перечтем, перечтем классику: приход Верховенского-младшего вслед за Чацким-Верховенским-старшим – неизбежность.
И закомплексованный образованец спешит обеими руками отмахнуться от «великодержавных амбиций», то есть от простого патриотизма. А то глубокомысленный г-н Киселев не сопричтет к «интеллигенции».
Какая простенькая приманка! Вас ничтожный процент, но вы – сливки. А остальные – пэтэушники, быдло, рабы. Нам важно, чтобы у нас не отняли свободу слова. А им она не нужна, им не нужно свидетельствовать истину.
Милые вы мои, да кто же вам сказал, что свидетельствовать истину можно помешать? Куда… Нашим вольнодумцам нужна гарантия безопасности. Со всей инфантильной искренностью Чацкого они не понимают, для чего люди свидетельствуют истину, если это чревато неприятностями. Горбачев был оплеван со всех сторон именно потому, что при нем правда стала безопасной. Если грянет настоящая диктатура, вы будете молчать в тряпочку. Вот я – не была в комсомоле. А вы, либеральные вы мои, были, кто успел. Так кто из нас – раб?
Еще такая забавная заморочка. Тоже очень поношенная, но ничего, одеть можно. Есть-де такой патриотизм, ну очень особенный. «Странная любовь», называется. Знал бы Михаил Юрьевич, офицер на Кавказе, к каким трактовкам приведут его невинные размышления о предпочтении четы белеющих берез преданьям старины. Странная любовь, кстати, начинается тоже с Чацкого. В полемическом экстазе последний даже договаривается до эпического рыдания по кафтану и сарафану. Запамятовали? А ведь неудивительно, что anteславянофильский[28] 28
ante (лат.) – до, перед.
[Закрыть] пассаж не запоминается. Очень уж ненатурально звучит он в устах Чацкого, который, по биографии судя, в деревне-то бывал пару раз недорослем.
Вообще же главные представители «странной любви» к отчизне – это первым делом принципиально поблескивающие очечками сыны сомнительного Адама, журналисты, с гульканьем набегающие на камеру в руках дружбана-боевичка. Трупы ребят с недорезанной до конца шеей – где-то рядышком. Но они-то и есть непоказные патриоты, непонятые, на Голгофу восходящие. Как старо, но ведь работает же, работает. Тут добавить можно одно – любовь странная почему-то всегда пахнет деньгами иностранными.
А кто сейчас еще помнит, на чьи деньги нам коммунизм делали?
В школе нас терзали сочинениями «Чацкий – будущий декабрист». И ведь как были правы! Декабристы, как известно, разбудили Герцена, который с недосыпу забил в колокол. Кого разбудил колокол, мы очень хорошо помним. Принцип обличать свое правительство, каким бы оно ни было, ничего при этом не производя, кроме трепа, безобиден только на первый взгляд. В результате романтизации Чацких на Руси нарастает «много всякой дряни». И летят бомбы в Императоров-Освободителей. И летят цветочки под ноги цареубийцам. И синонимом ругательства становится слово «жандарм», обозначающее тогдашнего фээсбэшника. И другим бранным словом становится слово «верноподданный». И ползут в окопы германской войны листовочки, призывающие желать поражения собственной стране. И на вражеские деньги подписывается позорный Брестский мир. И начинается братоубийство и разруха. И вместо нормального и естественного учреждения, каким являлось III Отделение, возникает ВЧК-ГПУ-КГБ.
Опомнитесь, что ж вы так дали себя задурить? При кровавом режиме кроваво все – от органов государственной безопасности до больницы и школы! Но страна, лишенная органов безопасности вообще, – организм без кулаков. Спросите хоть у тени великого Даниеля Дефо[29] 29
Даниель Дефо – основатель британской контрразведки, в свободное время развлекался литературным творчеством.
И вы еще пугаете меня Зюгановым, червивые вы мои! Зюганов – послед предыдущего плода, уже родившегося и нагулявшегося монстра. А ваше яблочко котится в революцию. За нее вы и голосуете.
Как «Круг первый» оказался вторым
Моему поколению сложно объективно оценивать все, связанное с Александром Солженицыным. Мы, запомнившие с детства желтые листки «Крокодила»[30] 30
Удивительно отчетливо память воспроизводит страницу давно истлевшего еженедельника: сверху карикатура, под ней фельетон «Выдворянин», в смысле, стало быть, выдворенный дворянин, сбоку обличительные куплеты… Каким же невозможным казалось тогда, что Солженицын вернется на родину нравственным победителем.
[Закрыть] и прильнувших к радиоприемникам родителей (как инфернально шумели глушилки на волнах «вражьих голосов»!), в юности читавшие «Гулаг» в ксерокопиях с фотокопий и фотокопиях с ксерокопий, мы всегда будем испытывать к Солженицыну некую положительную предвзятость. Без Солженицына мы выросли бы иными. Но, быть может, он и научил нас разбираться в общественных явлениях без оглядки на сердечную приязнь.
Между тем экранизация любого из произведений Солженицына – явление прежде всего общественное, а потом уже художественное. И это грустно, потому что Солженицын-литератор превосходит многих старателей чистого искусства. Но красивое плетенье литературоведческих, а в случае экранизаций и синематографических словес достается им. При всем желании порассуждать о режиссуре Глеба Панфилова и повосхищаться Инной Чуриковой, говорить приходится совсем о другом.
Центральный канал, охват огромной аудитории, гипноз имени, и вот книга, которую кто не читал вовсе, а кто подзабыл, входит в каждый дом. Но с чем она в этот каждый дом входит?
На первый взгляд – сегодня-то этот фильм нужней, чем вчера. Пятнадцать лет назад, во дни, когда словосочетание «православный коммунист» воспринималось забавным оксюмороном, любое отбеливанье «Пахана» было чисто маргинальным. Анпилов в окружении растрепанных старух с лозунгами на палках, не более того. Зато десять лет тому назад в президенты чуть не прорвался Зюганов. С чего бы это? За весь идиотизм советской империи большинство наших сограждан расплатилось не при ее существовании, а после ее крушения. И поди объясни, что в благополучные годы застоя, во дни немыслимой дешевизны немыслимо дорогого хлеба, мы подъели грядущий день. Вот народ и попытался ломануться обратно, не чая, что правитель-коммунист предстанет в реанимированном «вчера» не дедушкой Леней, а кровавым катом. Слава Богу, не вышло. Потом страна надолго оцепенела в нищете и безысходности. И вот, по окончании ельцинского Смутного времени, Русь потихоньку пробуждается. Чуть отъевшись, народ перестает грезить о твердой руке товарища Сталина и не голосует больше за коммунистов. Казалось бы – сталинизм сейчас должен стать лишь вопросом исторической памяти. И вот тут-то «переоценка вклада Сталина» в то и в се вдруг делается респектабельной, начинает звучать из уст государственных деятелей.
Удивительного мало. Власть чует необходимость новой национальной концепции, современной патриотической идеологии: с одним только сытым брюхом далеко не уйдешь. После десяти лет национального унижения велик соблазн оборотить минусы перестроечных времен в плюсы, тотально перелить все минувшее в формах никогда не существовавшего гибрида «российско-советской империи». Поскольку сей соблазн явно от лукавого, в его сени пышно цветут самые больные теории. Там, глядишь, кучка младней, заслуживающих, по большому счету, только хорошего ремня, кричит с трибун о каком-то «ядерном православии», а вполне уважаемые члены общества всерьез именует эту шпану «политологами», тут самодовольный «аналитик» гнусновато хихикает над «преувеличением» числа жертв репрессий. Вот сейчас бы и прибить всех их художественной правдой, пропустить через душу заряд липкого унизительного страха ночных шагов, а в ноздри шибануть зловонием тюрьмы, вольготно раскинувшейся на одной шестой части суши. Показать такого Сталина – «Пахана» – в исполнении Игоря Кваши. Не власть предержащим это нужно, Бог с ними, они сами выбросят свои погремушки на помойку, если поймут, что мода на «красный ренессанс» не проходит. Напоминать об этом нужно просто людям, особенно молодым. Так в сухом остатке – фильм-то ко времени?
Никоим образом! С завязки, со звонка дипломата Володина в американское посольство, ощущаешь мучительную неправильность нравственного акцента. Сейчас нам не до жиру: чуть укрепятся устои нашей жизни, быть может, мы окажемся готовы сострадать высокой трагедии Власова и Краснова. Но, во имя сохранения страны, они не герои сегодняшнего дня! В сегодняшнем дне наши сограждане еще голосуют за партию оранжевых шарфиков, что открыто встала год назад на защиту американских интересов против интересов российских. Очень сомнительный зачин.
Любое государство имеет свои военные секреты и оберегает их. Любой гражданин, выдающий военные секреты своей страны, подлежит уголовной ответственности. Тем коллизия и плоха, что по ней вообще не видно, хорош или плох данный строй.
Так что же было, отложить роман на полку? Отнюдь. «В круге первом» и можно и нужно было бы экранизировать сегодня, при одном небольшом «но». Вспомним, что известный ныне текст романа является второй его версией.
Первую почти невозможно сейчас прочесть. Вкратце основное различие между редакциями сводится как раз к атомной бомбе. В том «Круге первом-I» никакой бомбы нет. Своим телефонным звонком Володин пытается лишь уберечь от ареста знакомого с детства врача. Врач же возник потому, что советская цензура не пропустила бы атомной темы. Можно понять, что как скоро фактор цензуры отпал, писатель захотел переписать книгу.
Но что, если оглядка на цензуру – сама по себе неприятная – послужила той песчинкой, которая, тревожа живую плоть моллюска – что тоже само по себе неприятно – образовывает драгоценный шарик жемчужины?
Перекроенный сюжет мстит, следы первого произведения проникают сквозь текст на экран. Вот он, Иннокентий Володин в убедительном исполнении актера Дмитрия Певцова. Слегка философствующий сибарит, нервный и изнеженный представитель сталинской элиты, он превосходно видит, в каком дерьме плавает, и утешенья себе ищет весьма банально: надирается до обратной перистальтики. И это вот ему, такому, вдруг вспадает вмешаться в мировую политику там, где можно просто опрокинуть лишнюю стопку? С каких пирогов? Фильм не представляет ни одной убедительной мотивации смертельно отчаянного поступка, кроме, разве что, ссылки на Герцена, вложенной в уста деревенского любомудра, ходульного персонажа, отсутствовавшего в первой редакции[31] 31
Дядя ни в романе, ни в фильме не нужен еще и потому, что в этом амплуа выступает Спиридон. «Волкодав прав, людоед нет» – это куда весомее целого собрания сочинений А. Герцена.
Но такой Володин делается полностью убедителен, если представить, что он не сдает военные тайны, но всего лишь спасает давнего друга семьи. Самого бесхребетного человека можно зацепить детским воспоминанием, элементарной жалостью, потребностью в справедливости. Простой человеческий мотив способен превратить нравственное растение в героя. Но ни писатель, ни постановщики не пошли по этому пути.
Вот и остается нам зря ломать голову, пытаясь понять, кто является адресатом превосходно сделанного[32] 32
Если, конечно, скинуть со счету такие сомнительные находки в жанре фэнтези, как перенесение героев в современную Москву.
[Закрыть] фильма? Общечеловеки, для которых и сегодня мнится доблестью сливать военные секреты «этой страны» в булыжник на газоне, едва ли его оценят. Любовь к России, присущая Александру Солженицыну, о чем бы он ни писал, вызывает у них аллергическую судорогу. Но так же сложно представить, какой смысл показывать такую ленту в казарме, в военном училище… Зачем нашим завтрашним военным, завтрашним международникам, да просто завтрашним гражданам положительный герой дипломат, предающий свою страну?
Эх, господа! Защитника России на сопереживании Володину воспитаешь ничуть не лучше, чем борца с террором на сопереживании Абдулле, в роли коего в свое время блеснул нынешний Нержин.
Экранизация «Круга первого», при всей актуальности темы, не явилась общественно значимым событием. Фильм встает в одну шеренгу с экранизациями «Московских саг» и «Детей Арбата» – произведений, ничем ни умы ни сердца современников не сотрясших. Сказать по этому поводу «жаль» – значит не сказать почти ничего.