Текст книги «Беседы со специалистами»
Автор книги: Татьяна Визель
Жанр: Документальная литература, Публицистика
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Красная профессура
Помимо друзей-коллег по Центру, огромное влияние на мое становление в профессии оказали замечательные ученые из других учреждений и ведомств, которых близкий мне человек и коллега, именуемая с ее же легкой руки, Элка (рассказ о ней впереди), называла красной профессурой. Будучи большой шутницей, с самобытной, если не сказать больше, лексикой, назвала, как припечатала. В близкую мне красную профессуру в качестве постоянных членов входили Борис Моисеевич Гриншпун, Борис Пантелеймонович Пузанов, Валентина Константиновна Воробьева, Елена Самсоновна Алмазова.
Борис Моисеевич Гриншпун
Драгоценным членом красной профессуры был Борис Моисеевич Гриншпун – легенда вузовского преподавания. Если можно называть легендами артистов, музыкантов, то почему нельзя преподавателей? Всем, кто учился у него, достаточно одного имени Бориса Моисеевича, чтобы последовали восхищенные вздохи и желания рассказать какую-нибудь незабываемую историю из студенческих лет, связанную с ним.
Самобытность Гриншпуна проявлялась во всем. Внешне не красавец, но затмит любого из них. Высокий, поджарый, лысоватый. Овальное лицо, скульптурно возвышающееся над тонкой шеей. Большие, мудрые и видящие насквозь глаза. Губы, всегда одинаково готовые и к доброй, и к убийственно саркастической улыбке. Облик – неповторимый. Его помнит каждый, кто учился у этого легендарного преподавателя, и те, кто дружил с ним.
По собственному рассказу Бориса, он сирота, сын репрессированных родителей. Воспитывался в детдомах, как и его брат, найти которого удалось нескоро. Когда он успел набраться ума, стать не просто интеллектуалом, а таким, каких среди людей этой генерации так мало, неизвестно. Однако это факт: умный, образованный, самобытный, полный своих, оригинальных идей.
Однажды Борис грустно сказал мне, когда мы возвращались после лекций в педвузе: «Знаешь, я сегодня плохо читал лекцию». Этого никак не могло быть, потому что «плохо» в устах Бориса было равносильно великолепно для любых других. В этом был весь Гриншпун, с его неподражаемой самокритичностью. Эта установка, выраженная как бы мимоходом, стала ориентиром на долгие годы моей собственной педагогической деятельности. Опасение плохо прочитать лекцию, чувство ответственности за это остались на всю жизнь.
Начальство решило поручить нам с Борисом семинар по патологии речи, разделив его на две тематических составляющих: ему лингвистическую, а мне – клиническую. Студенты на курсе тоже были поделены на две группы. Предполагалось, что одна у него, другая у меня, а потом они меняются местами.
Занятия в обеих группах проводились в одно и те же время. Однако вскоре обнаружилось, что студенты хаотично бегают из одной аудитории в другую. Им хотелось сразу послушать и меня, и Бориса. Интерес к семинару был неожиданно большим. Тогда мы с Борей решили: сядем вместе и будем обсуждать проблемы патологии речи вместе. Это решение оказалось весьма продуктивным. Мы нередко забывали, что это семинар для студентов, и вели настоящие научные дискуссии. Студенты сидели, открыв рот и боясь пропустить хоть слово. Позже от многих из них, ставших уже специалистами, я слышала, что наш семинар был незабываемым эпизодом их обучения в институте.
Поскольку я, отстаивая на семинарах то или другое свое мнение, часто ссылалась на больных с афазией, Гриншпун настоял в верхах, чтобы в программу обучения был введен курс афазии. Я читала его целых 32 часа. Это очень много для институтского курса. Усилия мои были вознаграждены с лихвой. По окончании курса кто-то из студентов прислал мне благодарственное стихотворение, в котором были такие строчки: «В аудитории, мой милый, вижу я тебя впервые, Кто завлек тебя, любимый? Визель с курсом афазии».
В довершение всего я проделала один фокус, зачинщиками которого были тот же Борис Гриншпун и мой муж Аркадий (они дружили и были единомышленниками). В одну из интеллектуальных посиделок на нашей кухне, когда я читала свои новые вирши, кто-то из них сказал: «А слабо написать в стихах свой курс, как это делали средневековые преподаватели латыни?». Эта мысль запала мне в голову. Через некоторое время меня свалил грипп, и, возможно, из-за высокой температуры, нахлынуло вдохновение. Латынь, к великому сожалению, не знаю, поэтому стала сочинять на русском. Через четыре дня болезни я предъявила свой труд «Занимательная афазиология». Он был высоко оценен Борисом Гриншпуном и восторженно встречен другими коллегами, что подвигло меня потом на его публикацию, поместив в конце учебника «Основы нейропсихологии». Замечательный детский невролог Игорь Арнольдович Скворцов в предисловии к этому учебнику назвал меня создателем научно-поэтического жанра. И хотя не я его создала, а лишь возродила, эти слова Скворцова вызвали у меня тогда и вызывают до сих пор чувство гордости. Впоследствии я написала также «Занимательную логопедию», но такого эффекта, как с афазиологией, уже не было.
Борис Моисеевич Гриншпун был, как Ираклий Андронников, артистом разговорного жанра. Говорил так красочно, логично, убедительно, что, казалось, достичь подобного мастерства невозможно. Собственно говоря, так оно и есть. Широта знаний, увлеченность, способность блестяще импровизировать делали его речь неповторимой. Красочность речи Гриншпуна проявлялась не только на лекциях, но и в обычной жизни. Он был блестящим рассказчиком и автором разных шуток, нередко не без сарказма. Эта его склонность метко высмеять что-либо и кого-либо восхищала нас, но до смерти пугала студентов. Так припечатает словцом, что не обрадуешься. Однако потом и утешит, и приголубит.
Борис мало написал, хотя и то, что написано, весьма умно и ценно. Так, например, ему принадлежат интересные рассуждения о языковых универсалиях и индивидуалиях, деление дислалий на моторные и сенсорные. Вообще, он считал дислалии речевым расстройством весьма сложным по патогенезу, и не зря. Мозговые основы дислалии до настоящего времени остаются не вполне изученными. Гриншпун не раз обещал мне, и, конечно, не только мне, что сядет за большой труд, но так и не сумел этого сделать. Болезнь безжалостно оборвала его жизнь. Мне выпало бывать с ним практически до самой его смерти. Тяжело терять таких драгоценных друзей. Светлая ему память!
Валентина Константиновна Воробьева
Валечка Воробьева (я привыкла называть ее именно Валечкой, Валюшей) – гроза студентов. Валентина Константиновна читает курс психолингвистики и ее значения для понимания патологии речи. Конечно, психолингвистика – верх теоретической сложности лингвистических дисциплин, поэтому курс неизбежно получается усложненным. Приходится студентам расти, напрягать мозги. Уже это многого стоит. Валентина Константиновна – самый строгий преподаватель из всех, кого я знаю. Очень требовательна ко всему, ко всем и к себе в том числе. Но имеет на это право, поскольку широко образованна, обладает недюжинным умом, остроумием. Недаром ее так любил и ценил Борис Моисеевич Гриншпун.
Конечно же, Борис много дал Валентине и в профессиональном плане тоже. Однако диссертацию она от начала до конца написала сама, а не с его слов, как судачат некоторые. Он бы, конечно, существенно помог, но надобности в этом не возникло. Мы и сами с усами.
Во времена, когда складывалась наша компания, Валечка была особенно хороша. Светлая, с рыжеватой копной волос, чуть пышноватой, необычайно женственной фигурой, высоким, звенящим голосом, которым она делала всегда меткие, острые замечания по самым разным поводам, она существенно отличалась, будучи в компании, от той, какой представала перед студентами. К тому же Валя прекрасная хозяйка, она замечательно готовит, обожает грузинскую кухню. Из напитков предпочитает коньячок, понимает в нем толк. В ее доме всегда уютно, сытно и весело. Как было ею не плениться?
Елена Самсоновна Алмазова
Замечательно, что Елену Самсоновну, как и других прославленных преподавателей, не нужно представлять российским специалистам не только моего, но и последующих поколений, хотя ее давно нет в стране. В расцвете своей преподавательской карьеры на деффаке Алмазова написала книгу, которая стала настольной для всех, кто профессионально связан с проблемами нарушения голоса. До сих пор она остается лучшим, главным пособием по фонопедии. А ведь прошло немало лет: шутка сказать, около 30-ти.
Да, лет пробежало немало, а в памяти жив вечер проводов Леночки в Израиль. Происходили они в пустой квартире, уже без мебели, что позволило собраться гораздо большему числу людей. Публика была самая разная: и дефектологи (в основном, коллеги-преподаватели), и психологи, и врачи, и представители искусства. Муж Елены – известный кинокритик (фамилия, к сожалению, вылетела из памяти), и его тоже провожали друзья. Среди этой публики был Отар Иоселиани, знаменитый кинорежиссер. Для меня он затмил всех, кроме, конечно, самой Е.С.Алмазовой. Он крупный мужчина, импозантный на кавказский манер. Было видно, что он привык находиться в центре внимания. Я не могла оторвать от него глаз. Показалось мне или так оно было на самом деле, он тоже посматривал на меня заинтересованно. На мне был красивый темный комбинезон с большими накладными карманами на груди и бедрах. Тогда я могла себе это позволить, поскольку была еще тоненькой. Я сидела в позе лотоса на полу, совсем рядом с ним (ведь мебели уже не было). Мы активно общались, даже обменялись телефонами. Однако дальнейших контактов не последовало, а когда лет через пять мы встретились в Париже, он и вовсе не узнал меня. Однако Иоселиани навсегда остался в памяти связанным с проводами Леночки Алмазовой. А она действительно была «алмазной»: уверенная в себе, обаятельная, подвижная, быстрая на язык. Нельзя сказать, чтобы мы были очень близки, но состояли в одной компании и потому виделись нередко в неформальной обстановке. Память о ней как о специалисте и человеке бесконечно дорога.
Борис Пантелеймонович Пузанов
Этот преподаватель также хорошо известен всем дефектологам и многим представителям смежных профессий. До недавнего времени он был деканом факультета, маститый профессор.
Борис хорош собой, импозантен, остроумен. Есть и еще одно его неотъемлемое качество. Он сибарит и эстет, как, впрочем, и полагается дворянскому отпрыску. То, что это так, проступает и в его одежде, и в убранстве квартиры, и в выборе жены Светланы. Как она умудряется всю жизнь удовлетворять его сибаритство, остается загадкой, но факт налицо.
Я уже говорила о том, что Борис входил в кучку красной профессуры еще в те благословенные наши молодые годы, а позже мы сдружились совсем близко. Боря со Светланой любили бывать у меня на даче в Отдыхе. Когда они приехали в первый раз, Борис воскликнул: «Не может быть!». Удивленная, я спросила: «Чего не может быть?». На что он ответил: «У тебя нет огорода, это невероятно!». Огорода у меня действительно не было, хотя не знаю, надо это отнести к числу достоинств дачи или наоборот. Так вот, огорода не было, но зато на участке горделиво возвышались 32 высоченных сосны, стоял длинный стол и рядом простенький мангал, который обеспечивал нам столько приятных часов застолья. Пузановы всегда привозили разносолы, которые, соединившись с моими собственными, заготовленными к приезду дорогих гостей, создавали картину полного изобилия. В меню, как правило, был непременный шашлык, который, как известно, не столько еда, сколько мероприятие. Собирались друзья, и застолье становилось отдушиной среди разных забот, а также способом поделиться тем, что накипело, рассказать о своих духовных и творческих поисках. Всегда вспоминали и поминали Бориса Гриншпуна, вздыхая по тем временам, когда были рядом два Бориса. Мы дружно жалеем, что такие встречи оборвались с моим отъездом.
Пузанов человек основательный и одновременно легкий, в чем-то даже игривый. Как друг, он всегда безупречен. Если возникала надобность в рецензии на статью, книгу, студенческую дипломную работу, то первым делом я обращалась к нему. Правда, присылать кого-то с недостойной работой никогда не считала возможным. Для этого я слишком уважаю Бориса. Он, со своей стороны, умеет сделать нельстивый, приятный комплимент, например: «Твое оппонентское выступление было поэмой!».
Пузановы (оба) владеют искусством делать подарки. Результатом этого явилась, например, подаренная мне стилизованная под старину керосиновая лампа. Ее было приятно демонстрировать друзьям. Она не раз выручала в подмосковных неполадках с электричеством, освещая закоулки большого и не слишком стройного в архитектурном отношении загородного дома.
Очень надеюсь, что мои друзья будут благополучны и здоровы долго-долго и что мой скайп будет благосклонно являть их мне еще много лет. Этим самым я желаю и себе быть еще долго живой.
Галина Васильевна Чиркина
Трудно писать о коллеге, высоко ценимом человеке, друге, который совсем недавно трагически ушел из жизни. Ее заслуги как ученого и преподавателя велики и широко известны. Галина Васильевна – из «могикан» дефектологии. Она всегда, с самых молодых лет, отличалась четким умом, смелостью, принципиальностью и умением высказать свою точку зрения. При этом она никогда не ходила, что называется, вокруг да около, а формулировала свою мысль предельно ясно. Давным-давно я делала доклад в НИИ дефектологии, в котором, по существу, представляла автореферат своей кандидатской диссертации. Мы с Эсфирью Соломоновной Бейн тщательно выверяли текст и, что называется, ловили в нем блох. Пришли во всеоружии. Компьютерных презентаций тогда не было, и я заготовила несколько разных плакатов, как тогда было принято. Конечно же, среди плакатов были таблицы с цифрами. Не успела я их развесить, как через минуту Галина Васильевна стала делать мне разные знаки, смысл которых я поняла не сразу. Оказалось, что в одной из таблиц в цифрах была ошибка. И не случайно заметила ее именно Галя. Точность, ясность во всем – таков был ее девиз. Он неизменно реализовывался и в делах, и в отношениях с людьми, и в стиле преподавания. Это вызывало огромное и заслуженное уважение. Кстати, наверное, все со мной согласятся, что стили преподавательской деятельности, как и стили всего, что креативно, бывают самыми разными. Главное, чтобы необходимая учебная информация была донесена до обучаемых. Когда преподаватель не дутый, а на своем месте, то он действует в соответствии со своей личностью, а не по какому-то заранее предписанному канону. Это обеспечивает органичность преподносимого материала, что, в свою очередь, служит дополнительной мнемонической опорой для его запоминания. Как сейчас вижу Галочку за кафедрой, где она немногословно, но емко излагает суть предмета. При этом зачастую подключает юмор. Как настоящий артист, она выдавала свои юмористические ремарки с абсолютно серьезным лицом. Не все студенты сразу понимали, шутит ли Галина Васильевна или говорит всерьез. То же происходило на Диссертационном Совете, где она, замечая какой-либо непорядок, быстро реагировала и расставляла все по местам. Кто теперь будет это делать? Не знаю…
Елена Николаевна Винарская
Елена Николаевна – мощный ученый, невролог, нейропсихолог, нейролингвист. Она – дочь Ольги Владимировны Правдиной, преподававшей на деффаке логопедию. Поэтому интерес к нарушениям речи был для Елены Николаевны вполне естественным. Вместе с Еленой Павловной Кок в начале научного пути они были ближайшими сотрудницами А.Р.Лурии. Потом пути их обеих с Лурией разошлись. Елена Павловна стала работать в ЦИЭТИНе (по экспертизе инвалидности), а потом в Центре патологии речи. Елена Николаевна трудилась в каком-то институте, где занималась проблемами «машинной» речи. Обидно, обе они остались без клиники, в которой они нуждались, как в воздухе. Несмотря на это, след, который они оставили в науке, трудно переоценить.
Памятуя, что я постеснялась сблизиться с Еленой Павловной, и это усугубило ее душевное состояние, я осмелилась пригласить Винарскую к себе домой – в Московскую квартиру и на дачу. Она с радостью согласилась. Ей понравился мой муж Аркадий (у них оказалось много общих интересов), а также мой внук Гриша, в частности его музицирование. Мы общались часто. Елена Николаевна была для меня кумиром, учителем, но она специально держалась очень просто, желая стереть этот барьер почитания. Настояла, чтобы мы были по именам и «на ты». Это далось нелегко, но со временем я притерпелась.
Несмотря на дружбу, Лена была крайне строга в оценке моих научных исканий. Критиковала безбожно, доводя иногда до слез. Но теперь понимаю, как это было здорово, какая неоценимая школа! Нигде и ни у кого я не смогла бы почерпнуть столько истинно разумного и ценного.
Лена Винарская отличалась кристальной честностью, прямотой, выражаемой внешне резко (иногда излишне). Это и послужило основной причиной размолвки с А.Р.Лурией. Елена Николаевна считала, что моторной афазии быть не может, что любые нарушения артикуляционного оформления мысли – это расстройство уровня речевой апраксии. Это шло вразрез (и до сих пор идет) с концепцией А.Р.Лурии. Винарская, несмотря ни на что, так и осталась при своем мнении. Наверное, в силу природной дипломатичности моего характера, я совсем недавно нашла позицию, которая могла бы, как мне кажется, их примирить. Все дело в том, что апраксия апраксии – рознь. Одна препятствует использованию средств языка, другая – только совершению лишь собственно артикуляционных действий. Поэтому моторная афазия сама по себе, артикуляционная апраксия сама по себе. Однако это только мое мнение – не факт.
Некоторая резкость была свойственна Елене Николаевне всегда. Лана Попова, работавшая с ней, говорит, что она могла порой обидеть. «Но обязательно потом извинится и приголубит», – добавляла она.
Научное наследие Елены Николаевны велико и еще не до конца оценено по достоинству. Это еще, безусловно, впереди. Удивительно другое. В конце жизни этот ученый, мыслящий всегда сугубо материалистически и поднимающий этот материализм на щит, вдруг обратился к оккультному знанию. Книга Е.Н.Винарской «Сознание человека» начинается с того, что дается обзор основных чакр, согласно индуистской мудрости. Увидеть это в труде Винарской было крайней неожиданность, но как есть. Значит, ей это было интересно.
Чрезвычайно ценна и интересна книга о раннем речевом развитии ребенка. Подчеркивание, высвечивание в нем эмоционального фактора. Винарская была так увлечена идеей принципиальной значимости эмоций в развитии речи, что читая одну из последних лекций в Центре патологии речи, очень рассердилась на аудиторию, которая не сразу ответила на заданный вопрос так, как ей хотелось.
В качестве основного фактора, необходимого для появления у ребенка речи, слушатели назвали речевую среду (что совершенно справедливо), а не эмоции. Прежде, чем это случилось, предвидя реакцию Винарской, я, сидя рядом с ней, пыталась незаметно подсказать аудитории ответ, но Лена заметила это и напустилась на меня: «Сиди тихо, а то я сейчас тебя выгоню, пойдешь за дверь». Это было так непосредственно, что я рассмеялась, и напряжение снялось само собой. Вот ведь характер, вылезает!
Владимир Михайлович Коган
Когда этот замечательный ученый, потрясающий эрудит, интеллигент, начинал что-либо говорить, то неизменно охватывало чувство собственной неполноценности. Однажды он признался, что однажды он ожидал приема у врача, а на столике для посетителей лежала брошюра. Она была написана не на русском языке, а на каком Владимир Михайлович сразу не определил. Это его задело, и он стал размышлять. Минуты через три его осенило – это же валийское наречие английского! Прав был все-таки Омар Хайям? «Из сосуда вылить можно, только то, что было в нем».
При такой образованности, Коган был предельно скромным человеком.
Однажды я увидела его в поликлинике, в которой работала, сидящим в самом конце длинной очереди к участковому врачу. «Владимир Михайлович, что же Вы так послушно сидите, а не зашли ко мне, я бы Вас мигом провела!». «Что Вы, голубушка, это неэтично, ведь все эти люди нуждаются во враче». Восхитившись ответом, я, конечно же, его не послушалась и изменила ситуацию.
Владимир Михайлович чрезвычайно щедро делился со специалистами знаниями. Дело доходило до того, что задавший ему вопросы, получал информацию, из которой потом делалась вполне приличная диссертация. Причем, просветить он мог по любому вопросу в психологии. Это был психолог – самых широких знаний, какие только могут быть в этой области.
Как жаль, что Коган написал лишь одну книгу (правда, замечательную) по афазии. Это все потому, что он безостановочно раздавал знания другим.
Надо было видеть, как он работал с больными, как неподдельно, и даже наивно, радовался каждому их успеху. Светлая душа – и светлая ему память!
Игорь Арнольдович Скворцов
Впервые я увидела Игоря Арнольдовича в 1-й градской больнице. Коллеги пояснили мне, что это второй профессор, мощный специалист. Держался Скворцов очень скромно. Казалось, что он каждый раз хочет пройти в свой кабинет как можно незаметнее. Однако на первом же разборе больных я убедилась в недюжинных познаниях этого замечательного доктора.
Однажды Шкловский пригласил Игоря Арнольдовича к нам в Центр с просьбой прочитать для специалистов не врачей – логопедов и психологов лекцию о нарушениях ЦНС у детей младенческого возраста. Обычно такие лекции, несмотря на старание лекторов упростить материал, бывают все же трудными для восприятия со стороны недостаточно подготовленной аудитории. Однако Скворцов блестяще справился с задачей. Он изложил материал не только доступно, но и в высшей степени увлекательно. Аудитория застыла, боясь пропустить хоть одно слово. Помнится, тогда я подумала: «Это образец того, как можно просто и доступно объяснять сложные вещи». Потом сама старалась освоить такой стиль и поняла, что тут дело не в одной технике и не столько в ней, сколько в полном, даже виртуозном владении предметом. Обучать можно лишь тому, в чем ты сам ориентируешься, как рыба в воде, что продумано тобой до мелочей и обкатано на практике. «Иначе получается, как в старом анекдоте: «Бестолковые у меня ученики», – говорит учитель, – раз им объяснил – не поняли, два раза объяснил, не поняли, третий раз объяснил, сам понял, а они все не понимают». Если у меня получается читать лекции понятно и увлекательно, как мне часто говорят мои слушатели, то роль Скворцова в этом очень велика.
Позже, когда Игорь Арнольдович стал заведовать собственным Центром детской неврологической инвалидности, он пригласил меня как нейропсихолога и логопеда консультировать в нем детей. Я восприняла это как большую честь. Каждый мой приход туда был волнительным, и положительная реакция на мои заключения Игоря Арнольдовича была праздником. Помню, как однажды я пришла к выводу, что в грубой задержке в развитии речи у одной из пациенток 4, 5 лет, виновато на данном этапе полное отсутствие у нее чувства ритма, притом, не только речевого, но и музыкального. Надо подключить ударные инструменты – барабаны, бубны, ксилофоны. Учить ребенка двигаться под музыку – маршировать, приседать и т. д. А потом уже на этом фоне подключить речь по правилам логопедической ритмики. Дала соответствующие задания логопедам, а они, в свою очередь, подключили медсестер и родителей. Когда дело довольно быстро и ощутимо сдвинулось с мертвой точки, Скворцов выразил бурную радость и удивление. ««Никогда бы не подумал», – сказал он, – «что дело в этом». Все теперь будем петь и танцевать». Я была бесконечно горда.
Как-то я пришла в клинику Скворцова со своим 5-и летним внуком, т. к. собиралась куда-то с ним пойти по окончании работы. Мальчик мой – тихий, дали ему бумагу и карандаши, он сел и стал рисовать. Игорь Арнольдович подошел к нему, по своей собственной инициативе, и стал рассматривать рисунок. Затем он попросил позвать меня, показал мне рисунок внука и спросил: «Вы можете мне его подарить?». «Конечно, – сказала я, – а что в нем такого?». Скворцов удивился, и правильно, моей «слепоте»: «Посмотрите, сколько здесь воздушных шариков и у каждого своего лица. Это удивительный рисунок!». И, правда, прозрела я. Надо же, как это профессор углядел? Самое замечательное, что вскоре я нашла очень серьезное подтверждение тому, что рисунок этот не зря заинтересовал Скворцова. Э. Кречмер считает, что такие рисунки – проявление ранней способности к символизации. Они отражают способность к склейке образов и получение на этой основе новых. Так родились Русалки, Кентавры, Пегас, Сфинкс. Шарик с человеческим лицом – из этого ряда символических построений.
И, конечно же, то время, когда я контактировала со Скворцовым и его сотрудниками, дало мне очень много в смысле профессионального роста. Сотрудники Скворцова неизменно говорили мне о его требовательности и строгости. Наверное, это было так, но со мной он всегда был чрезвычайно любезен и лоялен. Высшей степени это достигло в ответе на мою просьбу написать предисловие к учебнику по основам нейропсихологии. Как это часто водится, я подготовила для него «рыбу». Я рассуждала так: одно имя такого ученого как Скворцов украсит любую публикацию, независимо от того, что там будет написано. Если Игорь Арнольдович в общем согласен с тем, что я набросала в виде достаточно скромного текста, он чуть подправит и подпишет. Старалась, чтобы он не слишком утруждал себя и, главное, не тратил столь драгоценное время. Однако он отложил мою «писульку» и написал сам. Не буду лукавить, до сих пор меня переполняет чувство гордости от тех слов, которые он сказал в мой адрес. А уж то, что он назвал меня создателем научно-поэтического жанра и подавно кружит голову.
Желая как-то благодарственно откликнуться, я написала Игорю Арнольдовичу поэму. Текст ее передала адресату, однако, на этот раз о том, какое он произвел впечатление, не знаю. Сам Игорь Арнольдович не отозвался, а спросить я не решилась.
Вероника Игоревна Скворцова
Вероника Игоревна – дочь Игоря Арнольдовича, а значит, потомственный невролог.
Она очень рано стала доктором наук, профессором. А это кропотливые исследования, многочисленные труды. Иначе не бывает. Для того, чтобы столько успеть в молодом возрасте, необходимы ум, знания и предельная степень организованности, каковые у Вероники Игоревны имеются в полном блеске.
За чтение лекций в Америке Вероника Игоревна получила в подарок реанимационный блок, какого городские больницы Москвы и не видели. Попадали туда больные, включая абсолютно непривилегированных, по скорой помощи. Это – лучшая реанимация в Москве. Я это видела своими глазами, когда бывала в клинике Скворцовой по разным поводам.
Однажды Вероника Игоревна пригласила меня принять участие в консилиуме. Поводом была пациентка 15 лет, получившая травму в результате автомобильной аварии. Случай – исключительный, поскольку девочка пребывала в позе эмбриона и была ко всему абсолютно безучастна. Кормили ее через зонд, а мама, если требовалось, переносила ее с места на место на руках. Попытки персонала расшевелить ее разными способами (топали, хлопали, пели, плясали) ни к чему не привели. Это удивляло, поскольку параличей и парезов мышц у пациентки не было.
Остро стоял вопрос как быть? Было интересное обсуждение проблемы неврологами, психиатрами, кинезитерапевтами, логопедами, нейропсихологом (в моем лице). Когда дошла очередь высказаться до меня, то вдруг, как будто кто-то шепнул: вертикализация! Надо сказать, что я в это время читала «Феномен человека» Пьера Тейяра Шардена и обдумывала значение вертикализации, которой автор придает принципиально важное значение. Во-первых, Шарден считает, что вертикальное положение тела – это уникальное свойство биовида человек, а во-вторых, утверждает, что оно – один из важнейших факторов, определяющих необходимую для человеческой психики степень активации головного мозга. Вот почему, подумалось тогда, при команде «Смирно!» следует стоять прямо, вытянувшись, вот почему старые учителя требовали в моменты урока, требующие внимания, сидеть прямо, сложив перед собой руки и, держа поднятой голову, смотреть в глаза. Припомнился и когда-то в детстве выученный стишок:
Ну-ка, песик, черный носик, Станем, брат, учиться, Сядь прямее, будь умнее, Набок не валиться!
Изложив все это, я спросила, а что если девочку каким-либо образом выпрямить? Вероника Игоревна тут же подхватила эту мысль. Пациентку прислонили спиной к деревянному стояку и прибинтовали. Через некоторое время девочка открыла глаза и на пятый день терапии сказала «мама». Так дело потихоньку и пошло. Все специалисты, включая логопеда – Наталью Борисову, умницу и энтузиастку своего дела, стали вносить свою лепту в вывод девочки из посттравматического состояния. Вероника Игоревна не поскупилась на хорошие слова в мой адрес, и это было очень приятно! Впоследствии она приглашала меня выступать на организуемых ею конференциях и всегда проявляла максимум пиетета, вплоть до того, что вспоминала те времена, когда, будучи ординатором, бегала (по ее собственному выражению) на мои разборы больных в 1-ой градской больнице.
Говорила, что они ей дали много в плане понимания афазии. Это ли не награда за вклад в профессию?
Вероника Игоревна – идеальный руководитель. Упорядоченность ее рабочего дня в клинике, при том, что ни на минуту не прекращались серьезные научные исследования, поражала. Если она вызывала сотрудника на 5 минут, это были ровно 5 минут, на пол часа – пол часа. Клиника работала, как часы. Заместители точно знали свои обязанности Второй профессор Галина Евгеньевна Иванова – опытный, классный невролог-кинезитерапевт, также успевала работать и с больными, и разрабатывать научные концепции и организовывать интересные конференции, повышения квалификации специалистов и пр. Галина Ивановна – теплый, отзывчивый человек. Я в этом убедилась на собственном опыте контактов с ней.
Всегда было заведено так: практики отделения могли совершенствоваться в практике, склонные к науке имели полную возможность преуспеть в ней. Недаром теперь В.И Скворцова – министр Здравоохранения России. Представляю себе, как это нелегко с ее чувством ответственности и принципами все делать в полную силу. Никакого попустительства по отношению к себе. Повезло российскому здравоохранению.