багрицкий контрабандисты история создания
Багрицкий контрабандисты история создания
Багрицкий. Берковский. Контрабандисты
Смелость и готовность к смерти греков и пограничника были образом их идеала борьбы за настоящий социализм.
К 70-й годовщине со дня рождения моей Наташи.
Õорошо, если что-то (или кто-то) тебе подтверждает, что ты прав оказался.
Это было давным-давно. В молодости.
Я встретил ну совершенно необычную девушку.
Мало, что она оказалась альпинисткой (а он циркачку полюбил…). И на второй же день знакомства заставила меня, красно говоря, умирать от страха. Она сошла со спускавшейся вниз дороги и взобралась на то, что было когда-то мостом через овраг, по дну которого дорога шла, – на бетонную балку взобралась, шириной в ступню. И пошла по этой балке на высоте что-то между вторым и третьим этажом. – А я боюсь высоты. – Я присел, буквально присел, от страха, что сейчас буду свидетелем смерти. А может, и причиной. Ибо не исключал, что она хочет произвести на меня впечатление.
А это она меня испытывала, пара ли ей я.
Я это понял жизнь спустя, после её смерти. Когда понял и всю глубину философии, двигавшей ею, самою ею, впрочем, тоже до конца не понимаемой.
По этой философии жизни ей и таким, как она, предстояло вступить в борьбу с партократией с целью вернуть власть советам. Предстояло вылечить социализм, заболевший тоталитаризмом, сделав его прудонистским, а не марксовым, т.е. внедрить самоуправление на низовом уровне и федерализм повыше. При такой борьбе нужна гражданская смелость. И в её кругу (см. тут ) считалось, что тренажом такой смелости являются очень трудные туристические походы и альпинизм.
Я «прошёл» испытание лишь потому, что с ней самой что-то стало там, на высоте (она, говорит, торчком что-то стала – балка; и пришлось возвращаться).
Так то – высота физическая.
Была же ещё духовная.
Она мне, провинциалу, открыла авторскую песню.
И когда познакомила меня со своими товарищами, и они спели «Контрабандистов» Багрицкого и Берковского, я тоже… Хорошо, что сидел на диване. Ибо впору было, чтоб закружилась голова от… безнравственности (извиняюсь за моё впечатление). Такова была реакция на эту песню у меня, уже наслышавшегося к тому мигу авторских песен высокой, так сказать, направленности. (Ну такими мне показались они – грустными и где-то героическими.)
И вдруг… (Слушать, например, тут )
По рыбам, по звездам
Три грека в Одессу
Что над пропастью вырос:
А ветер как гикнет,
Как мимо просвищет,
Как двинет барашком
Чтоб гвозди звенели,
«Доброе дело! Хорошее дело!»
Чтоб звезды обрызгали
Ай, греческий парус!
Да моторный баркас.
В басурманское море,
Под кормой загудела:
Ай, звездная полночь!
Развалясь на корме,
Над бугшпритом склоненным,
Да слушать сквозь ветер,
Холодный и горький,
Иль правильней, может,
Скользящий по жилам,
Что летят по светилам.
И вдруг неожиданно
Так бей же по жилам,
Чтоб звездами сыпалась
Чтоб выстрелом рваться
Чтоб злобная песня
На страшном просторе:
 1925-м Багрицкий переехал в Москву. Уже не одесситом написал «Контрабандистов».
А слушал я в 1970 году, в Одессе. И такой я был отсталый.
И вот, жизнь спустя, я читаю человека, которому наплевать на инерцию Октябрьской Революции в людях через годы и годы и наплевать на трагизм этой инерции:
«Литературную атмосферу Москвы определяли интеллектуальные нувориши «юго-западники», лефовцы, конструктивисты. Маяковский, Сельвинский, Багрицкий, Катаев, Ильф, Петров, Олеша – при всей разнице в дарованиях, нравственных потенциалах и художественных ориентациях их объединяло одно: радикальное отрицание русской культурной традиции (всего, что они именовали «интеллигентщиной») и стремление отождествить себя с новым режимом, заменить искание собственной идеологии (богоискательство, правдоискательство – всё это скомпроментированная «интеллигентщина») радостным и безопасным принятием идеологии официальной…
…лозунг этой среды: «Время всегда право».
…И Маяковский, и Катаев, и вся прочая преуспевающая Москва двадцатых годов – искренне ли, цинично ли стремились они встать под красные знамёна – по сути исповедовали не марксизм и даже не его маккиавелистически-ленинскую версию. Они скорее подлаживали под марксизм свой бунт против «устаревших» христианских, гуманистических устоев, своё вульгаризированное. И, соответственно, в их творчестве упор делался не столько на марксистские, сколько на квазиницшеанские идеи.
И вот от этой цитаты – заглавие данной статьи.
Дело в том, что построение невиданного в истории общества на планете сродни настоящему ницшеанству, идеализировавшему вообще иную жизнь, какую-то метафизическую. Родство – в радикализме. И была-таки среди сторонников переустройства планетарной жизни человечества естественная тяга к ницшеанству, трезво оценивающему ничтожество наличной жизни и безжалостному к ней. Тяга к сверхчеловеку. Но. Без метафизики. Отчего ницшеанство теряет оттенок величия и исключительности, равных религиозному фанатизму. И тогда идейные враги такого, сниженного, скажем так, ницшеанства вполне резонно подбирают (если хотят) для него плохие слова. Типа опошлённое ницшеанство, квазиницшеанские идеи.
Так хорошо для меня то, что я не единственный пришёл к различению сниженного ницшеанства и несниженного.
Где хочу, я могу применять плохие слова для сниженного, где хочу, могу не применять плохие слова. Это – субъективный момент. Но само различение – объективно.
Совсем не тот тип. Это ж вам не Маяковский.
— А мне нравится такой о нём отзыв:
«Долгие годы думаю над двумя вопросами. Почему в стихах Багрицкого середины 20-х годов так настойчиво повторяется тема бездомности, неприкаянности, одиночества? Почему в 1926 году, когда Сталин уже почти «задушил» нэп, Багрицкий в стихотворении «От черного хлеба и верной жены. » без каких-либо иносказаний и условностей выражает свое недовольство действительностью?
Как спелые звезды, летим наугад.
Над нами гремят трубачи молодые,
Над нами восходят созвездья чужие,
Над нами чужие знамена шумят.
— вряд ли здесь отражены только антинэповские настроения. Я думаю, что поэт, стремясь идти в ногу со временем, не понимал, куда идет время. » (Банчуков. http://www.peoples.ru/art/literature/poetry/contemporary/eduard_bagritskiy/ ).
Неправильной дорогой пошли, товарищи. Дорогой тоталитаризма.
Эдуард Багрицкий — Контрабандисты: Стих
По рыбам, по звездам
Проносит шаланду:
Три грека в Одессу
Везут контрабанду.
На правом борту,
Что над пропастью вырос:
Янаки, Ставраки,
Папа Сатырос.
А ветер как гикнет,
Как мимо просвищет,
Как двинет барашком
Под звонкое днище,
Чтоб гвозди звенели,
Чтоб мачта гудела:
«Доброе дело! Хорошее дело!»
Чтоб звезды обрызгали
Груду наживы:
Коньяк, чулки
И презервативы…
Ай, греческий парус!
Ай, Черное море!
Ай, Черное море.
Вор на воре!
Двенадцатый час —
Осторожное время.
Три пограничника,
Ветер и темень.
Три пограничника,
Шестеро глаз —
Шестеро глаз
Да моторный баркас…
Три пограничника!
Вор на дозоре!
Бросьте баркас
В басурманское море,
Чтобы вода
Под кормой загудела:
«Доброе дело!
Хорошее дело!»
Чтобы по трубам,
В ребра и винт,
Виттовой пляской
Двинул бензин.
Ай, звездная полночь!
Ай, Черное море!
Ай, Черное море.
Вор на воре!
Вот так бы и мне
В налетающей тьме
Усы раздувать,
Развалясь на корме,
Да видеть звезду
Над бугшпритом склоненным,
Да голос ломать
Черноморским жаргоном,
Да слушать сквозь ветер,
Холодный и горький,
Мотора дозорного
Скороговорки!
Иль правильней, может,
Сжимая наган,
За вором следить,
Уходящим в туман…
Да ветер почуять,
Скользящий по жилам,
Вослед парусам,
Что летят по светилам…
И вдруг неожиданно
Встретить во тьме
Усатого грека
На черной корме…
Так бей же по жилам,
Кидайся в края,
Бездомная молодость,
Ярость моя!
Чтоб звездами сыпалась
Кровь человечья,
Чтоб выстрелом рваться
Вселенной навстречу,
Чтоб волн запевал
Оголтелый народ,
Чтоб злобная песня
Коверкала рот,-
И петь, задыхаясь,
На страшном просторе:
«Ай, Черное море,
Хорошее море. »
Анализ стихотворения «Контрабандисты» Багрицкого
Стихи «Контрабандисты» Эдуарда Георгиевича Багрицкого были положены на музыку Виктором Семеновичем Берковским и стали известной авторской песней.
Произведение «Контрабандисты» Э. Багрицкого – столкновение морской, воровской и революционной романтики.
Контрабандисты (Багрицкий)
Контрабандисты
По рыбам, по звездам
Проносит шаланду:
Три грека в Одессу
Везут контрабанду.
На правом борту,
Что над пропастью вырос:
Янаки, Ставраки,
Папа Сатырос.
А ветер как гикнет,
Как мимо просвищет,
Как двинет барашком
Под звонкое днище,
Чтоб гвозди звенели,
Чтоб мачта гудела:
«Доброе дело! Хорошее дело!»
Чтоб звезды обрызгали
Груду наживы:
Коньяк, чулки
И презервативы.
Ай, греческий парус!
Ай, Черное море!
Ай, Черное море.
Вор на воре!
Двенадцатый час —
Осторожное время.
Три пограничника,
Ветер и темень.
Три пограничника,
Шестеро глаз —
Шестеро глаз
Да моторный баркас.
Три пограничника!
Вор на дозоре!
Бросьте баркас
В басурманское море,
Чтобы вода
Под кормой загудела:
«Доброе дело!
Хорошее дело!»
Чтобы по трубам,
В ребра и винт,
Виттовой пляской
Двинул бензин.
Ай, звездная полночь!
Ай, Черное море!
Ай, Черное море.
Вор на воре!
Вот так бы и мне
В налетающей тьме
Усы раздувать,
Развалясь на корме,
Да видеть звезду
Над бугшпритом склоненным,
Да голос ломать
Черноморским жаргоном,
Да слушать сквозь ветер,
Холодный и горький,
Мотора дозорного
Скороговорки!
Иль правильней, может,
Сжимая наган,
За вором следить,
Уходящим в туман.
Да ветер почуять,
Скользящий по жилам,
Вослед парусам,
Что летят по светилам.
И вдруг неожиданно
Встретить во тьме
Усатого грека
На черной корме.
Так бей же по жилам,
Кидайся в края,
Бездомная молодость,
Ярость моя!
Чтоб звездами сыпалась
Кровь человечья,
Чтоб выстрелом рваться
Вселенной навстречу,
Чтоб волн запевал
Оголтелый народ,
Чтоб злобная песня
Коверкала рот,—
И петь, задыхаясь,
На страшном просторе:
«Ай, Черное море,
Хорошее море. »
«Нас водила молодость». История Эдуарда Багрицкого
Возникай содружество
Ворона с бойцом, —
Укрепляйся мужество
Сталью и свинцом.
Чтоб земля суровая
Кровью истекла,
Чтобы юность новая
Из костей взошла.
Советские школьники учили наизусть отрывки этой страшной поэмы и мало что знали про ее автора, поэта Эдуарда Багрицкого, сына домохозяйки и приказчика из одесского платья, мужа Лидии Суок (сестра Серафимы Суок, «куклы наследника Тутти» из романа Юрия Олеши «Три Толстяка»), Птицелова из романа Валентина Катаева «Алмазный мой венец». Каким он был на самом деле? Что скрывал жутковатый образ «красного поэта»?
Птицелов
В книге воспоминаний «Алмазный мой венец» Багрицкий выведен под именем Птицелов. Он правда был птицеловом. Будущий любимый поэт пионеров родился 3 ноября 1895 года в Одессе, в семье приказчика Годеля Мошковича и домохозяйки Иты Абрамовны Дзюбан. Эдуард учился в реальном училище, а когда его отчислили за «тихие успехи громкое поведение», продолжил образование в землемерном. Катаев вспоминал, каким невозможно брутальным был юный Багрицкий (никто бы не подумал, что это был искусно созданный образ человека, с детства страдающего от приступов астмы и всей душой ненавидящего уклад своей семьи»: «Он говорил специальным плебейским, так называемым «жлобским» голосом».
Каждое слово произносилось с величайшим отвращением, как бы между двух плевков через плечо.
Он учился себя держать у одесских биндюжников, у матросов, у городских бездельников, которые гуляли вечерами по городским улицам. Но в глубине себя был серьезным человеком: после занятий в землемерном училище работал редактором в одесском отделении Петроградского телеграфного агентства, потом был делопроизводителем 25-го врачебно-писательского отряда Всероссийского союза помощи больным и раненым. Тогда он еще не был «ангелом смерти в кожаной тужурке», посещал литературный кружок «Аметистовые уклоны», а в его стихах жили эльфы, восковые пастушки, маг в зеленом колпаке – эти тексты до сих пор любят петь под гитару современные барды: «В таверне «Синий бриг» усталый шкипер Пит играет грустный вальс на дряхлой мандолине, а рядом у стола, в изломанной корзине, огромный черный кот, скалившись, храпит. И юнга, в сон любви безмолвно погружен, вдыхает синий дым из жерла черной трубки, и в кружеве огней мерещатся сквозь сон поющий звон серег и пурпурные губки. И сабли длинные о грязный стол стучат, и пиво едкое из бочек брызжет в кружки. А утром медные на них направит пушки подплывший к пристани сторожевой фрегат. »
Его самое известное стихотворение того времени – «Птицелов» – многим знакомо в исполнении Татьяны и Сергея Никитиных.
Он обожал птиц, раскидывал силки в пригородных кустах и приманивал их свистом. Он мог искусно подделывать песню любой птицы, как Уленшпигель. Он и чувствовал себя таким Уленшпигелем, необыкновенным, героическим. И стихи его становились все брутальней: он писал уже не про эльфов, а про контрабандистом, матросов, про город у Черного моря, ночную Дерибасовскую, где «вор на воре».
Большая маленькая девочка
А потом была революция. Багрицкий, не колеблясь, принял сторону красных. Служил в Особом партизанском отряде ВЦИКа, был инструктором политотдела в Отдельной стрелковой бригаде (его обязанностью было писать агитационные стихи). В 20-х с Юрием Олешей, Владимиром Нарбутом и Валентином Катаевым работал в Южном бюро РОСТА (с Российским телеграфном агентством сотрудничали многие большие поэты того времени, включая Маяковского). В те годы в Одесе кипела литературная жизнь, Багрицкий был одним из ее центров. На поэтические вечера стали приходить сестры Суок, их отец был учителем музыки, австрийским эмигрантом, известным в городе человеком. Девушки были городскими звездами: среднюю, Ольгу, считали самой красивой, младшую, Симу, самой очаровательной и взбалмошной, Лидия была самой серьезной. У Симы и Юрия Олеши начался безумный роман, молодые, нищие, они, как вспоминал Катаев,
«способны были вдруг поцеловаться среди бела дня прямо на улице, среди революционных плакатов и списков расстрелянных».
Рядом с этой бурей страстей роман Багрицкого и Лидии Суок выглядел малоинтересным: познакомились-полюбили-поженились. Про Лидию Катаев писал, что она была похожа на «большую маленькую девочку в пенсне». Лилия уже была замужем, за военным врачом – он погиб на фронте.
Механики, чекисты, рыбоводы
Жили Багрицкие бедно. Скитались с квартиру на квартиру, жили то на каких-то антресолях, то в подвалах. Лидия постоянно перешивала свои старые платья в длинные рубахи для мужа, он особо это не ценил. Как-то, когда у них не было дров, чтобы топить печь, он разозлился и швырнул в печь портрет ее первого мужа. Их маленький сын Сева долго спал в каком-то ящике вместо колыбели, зато засыпал он под стихи, которые отец читал ему вслух. Как-то жили в комнате, которую так заливало, что на полу стояли огромные лужи, и гости в шутку требовали лодочника. В 1926 году Багрицкие перебрались в Москву, точнее, в подмосковное Кунцево, сняли там половину избы без удобств, где и прожили девять лет. В эти годы Багрицкий писал стихотворения и поэмы, «полные энтузиазма и революционной романтики». Героями его новых стихов стали «механики, чекисты, рыбоводы». Стихи стали страшными, в них новая жизнь шла на смену старой, сметая и сжигая все на своем пути, и Багрицкий искренне восторгался этим пламенем:
А уже потом наступила совсем другая жизнь: в квартире в Камергерском переулке, с домработницей и достатком. Но долго они там не прожили. Багрицкий болел, застарелая астма сжимала его грудь костлявой рукой. В это время он остро чувствовал, что прожил не просто жизнь – это была жизнь поколения роковых двадцатых, и от лица этого поколения он и хотел говорить. Так появилась его знаменитая «Смерть пионерки»: «Валя, Валентина, что с тобой теперь. »
Смерть пионерки
Если смотреть на стихотворение современными глазами, выходит какая-то дичь: в подмосковной больнице умирает девочка, мама принесла ей в больницу крестик, предлагает его надеть, но девочка отказывается, поднимает ослабевшую руку в последнем пионерском салюте и умирает. «Тихо подымается,/ Призрачно-легка,/ Над больничной койкой/ Детская рука. /»Я всегда готова!»/ — Слышится окрест. /На плетеный коврик/ Упадает крест./ И потом бессильная /Валится рука /В пухлые подушки,/ В мякоть тюфяка». У Вали было два прообраза: девочка, у родителей которой Багрицкие и снимали полдома в Кунцево – она умерла от скарлатины, и еще одна девочка, которую Багрицкий якобы встретил на охоте под Архангельском. Он тогда снимал угол в доме ее родителей, девочка умирала, мать просила ее поцеловать икону, девочка отказывалась. Багрицкий это слышал. Эту поэму Багрицкий писал тяжело больным, он почти не мог двигаться. В набор ее отдавал Лидия Густавовна. «Смерть пионерки» восхитила товарища Сталина, поэму включили в школьную программу. Багрицкий сам решительно порвал с прошлым, стал совсем другим человеком, и воспевал поколение Павлика Морозова и своей Вали, которые тоже отреклись от старой морали, от своих родителей и своих корней. В 1934 году Багрицкий умер, ему было 38 лет. Биографы поэта считают, что ему повезло: он не дожил до тридцать седьмого, и гроб с его телом провожал почетный эскадрон кавалеристов. Его вдову, Лидию Суок, в тридцать седьмом посадили (она заступилась за арестованного поэта Владимира Нарбута, тогдашнего мужа своей сестры Симы), и она вышла из заключения только в 1956 году — «в мир, открытый настежь/бешенству ветров».
Певец рыбаков и одесских контрабандистов. К юбилею Эдуарда Багрицкого
Это был автор, который писал о том, чего не мог сам, и о тех местах, где никогда не бывал. Знавшие его с ранних лет так характеризовали творчество своего приятеля. День в истории. 13 октября: родился первый знаменитый сатирик-одессит
«Этот «фламандец» пышно, как никто, воспевающий всевозможную снедь, не мог видеть большого количества еды. Вид людей, поглощающих пищу, был ему тягостен», — вспоминала Вера Инбер.
Певец контрабандистов и рыбаков, по словам Валентина Катаева, «ужасно боялся моря и старался не подходить к нему ближе, чем на двадцать метров».
Упивающийся жестокостью с раннего детства страдал астмой, не дававшей ему возможности физически участвовать в сражениях.
И, тем не менее, его стихи заучивали наизусть не только несколько поколений советских пионеров, но и взрослые люди, побывавшие в самом эпицентре того, о чём писал Эдуард Багрицкий.
«Еврейские павлины на обивке, Еврейские скисающие сливки»
Еврейство не устраивало Эдуарда с самого детства. Он, как и положено, «обрезанный на седьмые сутки», настойчиво пытался со своей средой порвать и описывал окружавший его быт в таких красках, к которым не подбирался даже самый патентованный антисемит:
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И всё навыворот.
Всё как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали,
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
«Подлец! Подлец!»
Увидев эти строки, мама поэта возмутилась: «Когда это он видел у нас скисшие сливки?! Наши сливки всегда были самые свежие!» Но поэт не хотел учесть мнение мамы и продолжал в том же духе: День в истории. 17 октября: Родился самый знаменитый украинский сионист
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
Отверженный! Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!
Сравните, как эти строки отличались от поэмы Хаима-Нахмана Бялика «Сказание о погроме» в переводе Володи Жаботинского, одессита, который старше Эдика на целых пятнадцать лет:
Встань, и пройди по городу резни,
И тронь своей рукой, и закрепи во взорах
Присохший на стволах и камнях и заборах
Остылый мозг и кровь комками; то — они.
В ту пору эта разница была непреодолимой пропастью: Жаботинский родился еще при Александре II, а будущий Багрицкий — при Николае II. Один стремился защитить своё еврейство и сделать его вполне современным, а другой — порвать с корнями раз и навсегда и перекати-полем вкатиться туда, где и без него уже тогда было тесно — в русскую литературу.
И все же полностью порвать со своей национальной идентичностью Багрицкий так и не смог. Не даром он обращался к ней в своей последней поэме «Февраль», подводя итог жизненного пути.
Моя иудейская гордость пела,
Как струна, натянутая до отказа…
Я много дал бы, чтобы мой пращур
В длиннополом халате и лисьей шапке,
Из-под которой седой спиралью
Спадают пейсы и перхоть тучей
Взлетает над бородой квадратной…
Чтоб этот пращур признал потомка
В детине, стоящем подобно башне
Над летящими фарами и штыками
Грузовика, потрясшего полночь…
«Резал школьников, как автоматическая мясорубка»
Но летящие в ночи фары и грузовики со штыками, проложившие Багрицкому путь в русскую литературу будут потом. А поначалу путь его лежал отнюдь не через иудейские религиозные учебные заведения — хедер и ешиву (попытка семейного обучения древнееврейскому сразу не задалась — прим. ред.), а через реальное училище В. А. Жуковского на Херсонской улице. Называлось оно не в честь великого поэта и воспитателя Александра II Василия Андреевича, а в честь его хозяина и директора Валериана Андреевича, о котором Лев Давыдович Троцкий вспоминал: Король южнорусского юмора, всадивший дюжину ножей в спину революции. К 140-летию Аркадия Аверченко
«Географа Жуковского боялись, как огня. Он резал школьников, как автоматическая мясорубка. Во время уроков Жуковский требовал какой-то совершенно несбыточной тишины. Нередко, оборвав рассказ ученика, он настораживался с видом хищника, который прислушивается к звуку отдаленной опасности. Все знали, что это значит: нужно не шевелиться и по возможности не дышать. Один только раз на моей памяти Жуковский чуть-чуть поотпустил вожжи, кажется, это было в день его рождения».
О том, каким реалистом был Эдик Дзюбан, ставший уже Дзюбиным, рассказывал его одноклассник Даниил Деснер:
«С Багрицким — Эдькой Дзюбиным… я учился в Одесском реальном училище В.А. Жуковского на бывшей Херсонской улице д. № 26. Два года в первом и во втором классе: 1905 и 1906 годы я сидел с Эдькой за одной партой. Нужно сказать, что учился он не особенно успешно, но зато карикатуры на педагогов рисовал он мастерски, и по нашей просьбе, моментально, на рисовальной бумаге карандашом или углем появлялась удивительная по сходству карикатура».
Писал Деснер и том, что исключили Багрицкого из училища «за тихие успехи при громком поведении». Потом он туда вернулся в 1910-1912 годах, но завершил учение не там, а в землемерном училище (1913-1915).
«Он говорил специальным плебейским, так называемым «жлобским» голосом. Это было небрежное смягчение шипящих, это было «е» вместо «о». Каждое слово произносилось с величайшим отвращением, как бы между двух плевков через плечо. Так говорили уличные мальчишки, заимствующие манеры у биндюжников, матросов и тех великовозрастных бездельников, которыми кипел одесский порт», — таким впервые увидел реалиста Эдьку Дзюбина гимназист Валька Катаев, уже сотрудничавший на литературной почве с Союзом Русского Народа. День в истории. 10 июля: в Одессе родилась племянница Троцкого, ставшая лауреатом Сталинской премии
Собирался ли Эдька стать землемером — неизвестно. А вот то, что параллельно с учёбой, в 1914 году он работал редактором в одесском отделении Петроградского телеграфного агентства (ПТА) и служил в качестве делопроизводителя 25-го врачебно-писательного отряда Всероссийского союза помощи больным и раненым — известно наверняка.
Точно зафиксировано и то, что в 1915 году он участвовал в персидской экспедиции генерала Николая Баратова. Но дошел ли Эдька до Хамадана или только готовил это героическое мероприятие, история умалчивает.
«Трудно дело птицелова»
Первые стихи молодого поэта были напечатаны в 1913 и 1914 годах в альманахе «Аккорды» (№ 1-2, под псевдонимом «Эдуард Д.»).
С 1915 года под псевдонимом «Эдуард Багрицкий», «Деси» и женской маской «Нина Воскресенская» он начал публиковать в одесских литературных альманахах «Авто в облаках» (1915), «Серебряные трубы» (1915), в коллективном сборнике «Чудо в пустыне» (1917), в газете «Южная мысль» стихи, отмеченные современниками подражанием Стивенсону, Маяковскому и Гумилёву.
Шла Первая мировая война и Багрицкого явно не оставила в стороне патриотическая волна, характерная для ее начального периода. В стихотворении «Славяне» после идиллической картины единения языческих предков с природой «Приходят с заката тевтоны / С крестом и безумным орлом», в дело вступают мечи с топорами и вот уже вырезанные сердца находников брошены к алтарю Перуна.
Но самым знаменитым стихотворением раннего Багрицкого был «Птицелов», который и до сих пор популярен у любителей авторской песни благодаря Татьяне и Сергею Никитиным. Это же слово стало и шифром для Багрицкого в романе-ребусе его приятеля Валентина Катаева «Алмазный мой венец». День в истории. 28 января в Одессе родился знаменитый советский писатель, который сражался за Новороссию
«Небольшой шрам на щеке. Медленно созревая, сделался тем прославленным поэтом, имя которого — вернее его провинциальный псевдоним — принимается как должное», — припечатал на века Валентин Петрович.
Он же дал описание Багрицкого, которое делает образ поэта зримым:
«Его руки с напряжёнными бицепсами были полусогнуты, как у борца, косой пробор растрепался, и волосы упали на низкий лоб, бодлеровские глаза мрачно смотрели из-под бровей, зловеще перекошенный рот при слове «смеясь» обнаруживал отсутствие переднего зуба. Он выглядел силачом, атлетом. Даже небольшой шрам на его мускулисто напряжённой щеке — след детского пореза осколком оконного стекла — воспринимался как зарубцевавшаяся рана от удара пиратской шпаги. Впоследствии я узнал, что с детства он страдает бронхиальной астмой и вся его как бы гладиаторская внешность — не что иное как не без труда давшаяся поза».
А то, что Эдька знал птичьи повадки, удостоверяет другой его приятель тех лет, писатель Сергей Бондарин:
«И вот пачка книг уже подвязана к ременному поясу, фуражка легким толчком сдвинута на затылок, и вы вдруг зашагали к старому Александровскому парку, аллеи которого проложены вдоль самого обрыва к берегу моря, — заветное местечко всех казноправов.
Вы уже видите на аллеях среди мокрых кустов отдельные фигурки. В походке, в каждом жесте этих человечков вы угадываете то же самое состояние, которое охватывает вас, — и восторг, и опасливость.
Эдуард всегда предпочитал одиночество. Я хорошо его понимаю. Трудно дело птицелова. Он раскидывает среди кустов силки, а сам притаился. Искусный свист послышался в тишине парка. В этом деле Эдуард был большим мастером. Уже одним этим искусством подсвистывать птицам Эдуард властно утверждал права на свои вольные, чистые, строгие заимствования из Бернса, на свое подражание фламандскому герою Уленшпигелю». От Киева до Севастополя, от Донбасса до Одессы. Юг России Константина Паустовского
Тогда в Одессе возник круг молодых авторов, который Валентин Катаев много лет не без зависти охарактеризовал так:
«Птицелов принадлежал к той элите местных поэтов, которая была для меня недоступна. Это были поэты более старшего возраста, в большинстве своем декаденты и символисты. На деньги богатого молодого человека — сына банкира, мецената и дилетанта — для этой элиты выпускались альманахи квадратного формата, на глянцевой бумаге, с шикарными названиями «Шелковые фонари», «Серебряные трубы», «Авто в облаках» и прочее в этом роде. В эти альманахи, где царили птицелов и эскесс как звезды первой величины, мне с моими реалистическими провинциальными стишками ходу не было. Еще бы! Они даже свою группу называли «Аметистовые уклоны». Где уж мне!»
И конечно же в творчестве Багрицкого особое место занимает город у моря и его люди — моряки, контрабандисты, рыбаки.
Вот взгляд откуда-то из рыбацкого посёлка:
В сумраке, без формы и без веса,
Отбежав за синие пески,
Подымает черная Одесса
Ребра, костяки и позвонки…
Отдельного произведения удостоился даже рыбацкий улов, и в стихотворении «Скумбрия» мы читаем такие строки:
За нами порт и говорливый город,
Платаны и акации в цвету,
Здесь ветры нам распахивают ворот
И парус надувают на лету.
Были отдельные стихи о порте, о юнге и моряках, но конечно же самые знаменитые в этом одесском ряду строки (по сей день не потерявшие своей актуальности) заслужили три контрабандиста — Янаки, Ставраки и Папа Сатырос:
Ай, греческий парус!
Ай, Черное море!
Ай, Черное море.
Вор на воре!
«Нас водила молодость…»
Впрочем своё место в советской литературе Эдуард Багрицкий получил не за рифмы о черноморском жаргоне, ставриде, ночной Дерибасовской, одесских рыбаках и пароходах из Севастополя в порту.
«Нам, мечтающим об оружии, сразу досталось оно в неограниченном количестве, — вспоминал поэт в 1930-е годы. — Почти все мои друзья перестреляли друг друга от неумения обращаться с ним. Я прострелил себе только левую ладонь…», — рассказывал сам Багрицкий о первых, февральских её днях. Беня Крик по-донецки? Как Исаак Бабель искал в Донбассе вдохновение для нового героя
Писательница Зинаида Шишова вспоминала: «…Багрицкий пришел в революцию, как в родной дом. Бездомный бродяга и романтик, он пришел, сел, бросил кепку и спросил хлеба и сала».
В отличие от приятеля Вали Катаева выбор перед Эдькой не стоял. Для белых и петлюровцев он «пятым пунктом» не вышел, а махновцев описал в «Думе об Опанасе». «Думаете, что на самом деле для Багрицкого еще неясно, где и с кем ему быть? У него же друзья чекисты!» — говорил о выборе поэта Владимир Маяковский.
В апреле 1919 года Багрицкий добровольцем вступил в Красную Армию, служил в Особом партизанском отряде ВЦИКа, после его переформирования — в должности инструктора политотдела в Отдельной стрелковой бригаде, писал агитационные стихи. И не только их. Например, такое:
О, кукушка былинная! Ныне,
Позабыв заповедную тишь,
Над вороньей и волчьей пустыней
Ты, как ясная лебедь, летишь…
В июне 1919 года вернулся в Одессу, где вместе с Валентином Катаевым и Юрием Олешей работал в Бюро украинской печати (БУП). С мая 1920 года как поэт и художник работал в ЮгРОСТА (Южное бюро Украинского отделения Российского телеграфного агентства), вместе с Юрием Олешей, Владимиром Нарбутом, Сергеем Бондариным, Валентином Катаевым. Публиковался тогда в одесских газетах и юмористических журналах под псевдонимами «Некто Вася», «Нина Воскресенская», «Рабкор Горцев».
В декабре 1920 года Багрицкий женился на старшей из сестёр Суок — Лидии Густавовне. А в 1922 году у них родился сын Всеволод, тоже впоследствии популярный поэт. День в истории. 3 марта: в Елисаветграде родился автор «Трех толстяков»
«Уже трудно найти свидетелей «литературной Одессы 20-х годов», участников бурных незабываемых чтений в аудиториях университета, в мастерских художников, в опустошенных квартирах, принадлежавших сбежавшим богачам. Ищу и не нахожу участников безудержных поэтических бдений, прогулок на рассвете с чтением стихов — через весь город из клуба железнодорожников на Молдаванке, где вокруг старшего товарища Эдуарда Багрицкого группировалась демократическая молодежь кружка «Потоки»…
Среди публики за столиком в углу сидела молодая стриженая женщина с милым веселым лицом. Она пытливо, очень заинтересованно, хотя и несколько недоуменно, наблюдала через пенсне за несложными событиями инсценировки, внимательно рассматривала престарелого поэта-трактирщика. Это была Лида Суок — жена Эдуарда… — вспоминал С. Бондарин, — Знакомых и друзей у Эдуарда Георгиевича встречалось немало. Паустовский тоже рассказывает о том, что чуть ли не каждый встречный на улицах Одессы был приятелем Багрицкого».
Жизнь молодой семьи тот же Бондарин описывал так:
«Молодая семья — и скажем это без обиняков — по причине бедности кочевала с квартиры на квартиру. В какой-то особенно трудный момент она устроилась на антресолях в обширной коммунальной квартире. Антресоли помещались над ванной и уборной, и высокие окна были общие, благодаря чему в ванной хорошо было слышно, что делается на антресолях».
Когда в Одессе запахло украинизацией и русские литераторы всех национальностей там стали неуместны, Багрицкий уехал сначала в Николаев, а потом в Москву, вернее, в Кунцево, бывшее в те времена ближним пригородом столицы.
«Белая палата, Крашеная дверь»
В Кунцево поэт прожил девять лет. Оттуда на пригородном поезде возил в московские редакции «Думу об Опанасе» (1926). Сама эта поэма очень расстроила родню Эдика: представьте себе, эпиграф к ней взят из антисемитской поэмы Шевченко «Гайдамаки»! Кровавая, страшная, необузданная, но очень пришедшаяся ко времени и к месту.
Украина! Мать родная!
Молодое жито!
Шли мы раньше в запорожцы,
А теперь — в бандиты!
А потом была квартира в самом центре Москвы, в Камергерском переулке. Там у Багрицких была домработница Маша, которую смертельно больной поэт отучал чавкать за столом: «Маша, ешьте брынзу внутрь!» День в истории. 31 мая: родился конкурент Шолохова в борьбе за Нобелевскую премию
«В этот поздний период Багрицкому стало доступно то, чего так не хватало ему в молодости, — ощущение значительности своей судьбы, понимание того, что его биография — это и есть одна из важных тем современности. Человек двадцатых годов почувствовал себя в Багрицком. Тут была выражена духовная работа целого поколения. Поэтому-то лирика Багрицкого и стала лирикой на грани эпоса» — так описывал зрелого Багрицкого Сергей Бондарин.
Там и появилась «Смерть пионерки» (1932), написанная под впечатлением смерти дочери хозяев квартиры, которую в Кунцеве снимал поэт. Впрочем, эту поэму отдавала в набор Лидия Густавовна. Эдуард уже из-за своей застарелой астмы почти не мог двигаться. Эти стихи очень понравились главному читателю СССР — товарищу Сталину, и их стали декламировать школьники от Мурманска и до Владивостока.
Бескомпромиссность разрыва с прошлым — с религией, с миром родителей — вот что нужно было внушить поколению сверстников Павлика Морозова. И умиравшая от скарлатины девочка не ведётся на просьбы несчастной матери:
Не противься ж, Валенька!
Он тебя не съест,
Золоченый, маленький,
Твой крестильный крест.
Но какой может быть крест, какая скучная мама, когда вокруг такая страна, такие события:
Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед.
Боевые лошади
Уносили нас,
На широкой площади
Убивали нас.
Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы.
Возникай содружество
Ворона с бойцом —
Укрепляйся, мужество,
Сталью и свинцом.
И умирающий ребёнок не берёт крест, отказывается от христианской кончины, глядя «В мир, открытый настежь бешенству ветров». Конечно же традиционного прощания с усопшим не было и после того, как 16 февраля 1934 года скончался и сам Эдуард Багрицкий. В последний путь его провожал не раввин, а целый эскадрон красной кавалерии. Но этот эскадрон проводил поэта в последний путь не целиком — его мозг был извлечен и направлен в специальный институт, созданный советской властью для научного изучения феномена гениальности. Михаил Зощенко и его «яд зоологической враждебности к советскому строю»
Не дожил Багрицкий ни до съезда советских писателей, ни до ареста жены, проведшей в ГУЛАГе девятнадцать лет и прожившей до 1969 года. Зато его мама, Ита Абрамовна, умершая в 1939 году, успела увидеть всё.
Вернее, почти всё. Того, что Савенко-родители в честь Багрицкого назовут сына, ставшего впоследствии литератором Лимоновым, не мог предположить никто.
P.S. На первом участке Новодевичьего кладбища стоит ограда, в которой выделяется памятник на могиле Эдуарда Багрицкого. Рядом кенотаф погибшему под Ленинградом в 1942 году его сыну Всеволоду (поставлен матерью, тётками и невестой Севы — впоследствии знаменитой Еленой Боннэр). Там же похоронили Юрия Олешу и всех трёх сестёр Суок.