бернанос новая история мушетты
Бернанос новая история мушетты
Новая история Мушетты
С первых же страниц этого повествования родное имя Мушетты так естественно, так само собой навернулось мне на перо, что заменить его каким-либо другим стало уже невозможным.
Мушетту, героиню «Новой Истории», роднит с Мушеттой из «Солнца Сатаны» лишь их трагическое одиночество, обе они жили одинокими и одинокими умерли.
Да будет милосерд господь и к той и к другой
Мушетта легко взбирается на самый верх откоса и, прислонившись к живой изгороди, насквозь пропитанной влагой, останавливается, чтобы оглядеться. С этого наблюдательного пункта до школы вроде бы рукой подать, но теперь на школьном дворе никого уже нет. По субботам после большой перемены все классы сходятся в парадную залу, главным украшением которой служит бюст Республики и портрет бывшего президента Армана Фальера, висящий здесь с незапамятных времен, а в углу к стене прислонено знамя Гимнастического общества, хранящееся в клеенчатом чехле. Должно быть, как раз сейчас Мадам объявляет отметки за неделю, а потом все хором еще раз прорепетируют кантату, которая входит в торжественную часть праздника при распределении наград, но когда еще оно будет. Ох, когда-то еще оно будет в этом печальном месяце марте. Но вот она ясно различает навязшую в зубах мелодию «Большие надежды», которую запевает сама Мадам, страшно оскалив тонкогубый рот и с таким яростным взмахом головы, что гребень, поддерживающий пучок, сползает на шею.
Надейтесь. Надейтесь сильнее!
А сам все смотрел на небесный свод
Под дымкою голубою.
Сквозь мутные стекла Мушетта с трудом различает склоненные попарно, по трое над партитурой головки своих соучениц, зато на фоне окрашенной эмалевой краской стены четко вырисовывается длинный силуэт Мадам, взгромоздившейся на помост. Тощая длань, следуя ритму кантаты, то взмывает к небесам, то опускается долу, а то, протянутая угрожающе-властно, застывает на весу, и голоса медленно стихают, словно бы стелятся у ног укротительницы, как смирившийся хищник.
По уверению учительницы, Мушетта не имеет «ни малейших способностей к пению». Неправда это, Мушетта просто ненавидит пенье. Как, впрочем, и ко всякой музыке питает дикую, необъяснимую ненависть. Стоит только длинным изуродованным подагрой пальцам Мадам коснуться клавиш уныло ноющей фисгармонии, как сразу что-то так мучительно сжимается в полудетской груди Мушетты, что даже слезы на глазах выступают. Какие слезы? Скорее всего слезы стыда. Каждая нота подобна слову, больно ранящему самую ее душу, как те грязные слова, которые вполголоса бросают ей вслед мальчишки, а она притворяется, что не слышит, но порою носит их с собой до самого вечера, как будто они присохли к ее коже.
Иной раз Мушетта упорствовала. Иной раз просила пощады, кричала, что сейчас попробует. Тогда учительница усаживалась на табурет перед фисгармонией, извлекала из адского этого инструмента не то жалобу, не то мычание, и над этими унылыми звуками вдруг возносился умопомрачительно чистый, чудом обретенный голос, подобный крохотной лодчонке на гребне пенного вала.
Поначалу Мушетта не узнавала собственного голоса: не до того ей было, она зорко всматривалась в лица подруг, ловила взгляды, кривые улыбки зависти, которые по простоте душевной считала пренебрежительными. Потом, словно бы из самых недр непроницаемого, колдовского мрака она вдруг замечала, что поет. Тщетны были все усилия разбить хрустальную струйку, под шумок вновь запеть горлом, усилить Пикардийский акцент. Свирепый взгляд Мадам всякий раз призывал ее к порядку, как и рев внезапно обезумевшей фисгармонии. Несколько мгновений Мушетта изнемогала в неравной борьбе, такой жестокой борьбе, что никто и представить себе этого не мог. И, наконец, невольно, даже против ее желания, фальшивая нота вырывалась из худенькой груди, где теснились рыдания, и сразу становилось легче. Будь что будет! Со всех сторон раздавался смех, и сразу же лицо Мушетты пряталось под маской тупости,- так научилась она скрывать свои маленькие радости.
Сейчас Мадам небось уже заметила ее отсутствие, ну и пускай! Через минуту Мушетту ждет самое большое ее удовольствие, такое же жалкое и дикарское, как она сама, удовольствие сродни ей самой. Через минуту дверь, вырисовывающаяся черным прямоугольником на фоне стены, вечно закрытая, распахнется и извергнет из себя на дорогу с единым пронзительным визгом наконец-то получивших свободу девочек, глухих к последним призывам Мадам, к бесполезному теперь хлопанью в ладоши. И вот, притаившись за изгородью, удерживая дыхание, чувствуя, как в сердце нарастает сладостный страх, Мушетта из своего укрытия будет исподтишка следить за щебечущей стайкой, хотя лиц уже не разглядеть из-за сгущающихся сумерек, и только голоса раздаются во мраке, теперь уж различаешь каждый не по знакомому, а по новому их звучанию.
В иные дни, в ее плохие дни (так по крайней мере называет их Мадам), как только зазвонят к последней перемене, которую полагается проводить в школьном дворике, скупо освещенном единственным газовым рожком, ее охватывает непреодолимое искушение перелезть через изгородь и бежать в темноте куда глаза глядят. Раньше она неслась по Обенской дороге, даже не отваживаясь оглянуться, сопровождаемая грозным стуком собственных башмаков с ушками, и останавливалась перевести дух только там, где ответвляется дорога на Сен-Вааст. Но в один прекрасный день, когда Мадам пришла вдруг фантазия перенести урок сольфеджио на завтра, девочки гурьбой вывалились из школы одновременно с Мушеттой и направились в ту же сторону. Пришлось тогда быстренько вскарабкаться на откос, ползти на животе по траве. В великому ее удивлению, задохнувшиеся от бега девчонки привычно остановились у первого поворота поболтать. И нередко случалось даже, что когда уже все девочки расходились по домам, две какие-нибудь подружки ненадолго задерживались, поверяя друг другу секреты. Иногда они прислонялись к поросшему травой откосу. Мушетте стоило только руку протянуть, и она могла бы потрогать их сбившиеся на сторону пучочки, подвязанные засаленной ленточкой.
Новая история Мушетты
С первых же страниц этого повествования родное имя Мушетты так естественно, так само собой навернулось мне на перо, что заменить его каким-либо другим стало уже невозможным.
Мушетту, героиню «Новой Истории», роднит с Мушеттой из «Солнца Сатаны» лишь их трагическое одиночество, обе они жили одинокими и одинокими умерли.
Да будет милосерд господь и к той и к другой
Мушетта легко взбирается на самый верх откоса и, прислонившись к живой изгороди, насквозь пропитанной влагой, останавливается, чтобы оглядеться. С этого наблюдательного пункта до школы вроде бы рукой подать, но теперь на школьном дворе никого уже нет. По субботам после большой перемены все классы сходятся в парадную залу, главным украшением которой служит бюст Республики и портрет бывшего президента Армана Фальера, висящий здесь с незапамятных времен, а в углу к стене прислонено знамя Гимнастического общества, хранящееся в клеенчатом чехле. Должно быть, как раз сейчас Мадам объявляет отметки за неделю, а потом все хором еще раз прорепетируют кантату, которая входит в торжественную часть праздника при распределении наград, но когда еще оно будет. Ох, когда-то еще оно будет в этом печальном месяце марте. Но вот она ясно различает навязшую в зубах мелодию «Большие надежды», которую запевает сама Мадам, страшно оскалив тонкогубый рот и с таким яростным взмахом головы, что гребень, поддерживающий пучок, сползает на шею.
Надейтесь. Надейтесь сильнее!
А сам все смотрел на небесный свод
Под дымкою голубою.
Сквозь мутные стекла Мушетта с трудом различает склоненные попарно, по трое над партитурой головки своих соучениц, зато на фоне окрашенной эмалевой краской стены четко вырисовывается длинный силуэт Мадам, взгромоздившейся на помост. Тощая длань, следуя ритму кантаты, то взмывает к небесам, то опускается долу, а то, протянутая угрожающе-властно, застывает на весу, и голоса медленно стихают, словно бы стелятся у ног укротительницы, как смирившийся хищник.
По уверению учительницы, Мушетта не имеет «ни малейших способностей к пению». Неправда это, Мушетта просто ненавидит пенье. Как, впрочем, и ко всякой музыке питает дикую, необъяснимую ненависть. Стоит только длинным изуродованным подагрой пальцам Мадам коснуться клавиш уныло ноющей фисгармонии, как сразу что-то так мучительно сжимается в полудетской груди Мушетты, что даже слезы на глазах выступают. Какие слезы? Скорее всего слезы стыда. Каждая нота подобна слову, больно ранящему самую ее душу, как те грязные слова, которые вполголоса бросают ей вслед мальчишки, а она притворяется, что не слышит, но порою носит их с собой до самого вечера, как будто они присохли к ее коже.
Иной раз Мушетта упорствовала. Иной раз просила пощады, кричала, что сейчас попробует. Тогда учительница усаживалась на табурет перед фисгармонией, извлекала из адского этого инструмента не то жалобу, не то мычание, и над этими унылыми звуками вдруг возносился умопомрачительно чистый, чудом обретенный голос, подобный крохотной лодчонке на гребне пенного вала.
Поначалу Мушетта не узнавала собственного голоса: не до того ей было, она зорко всматривалась в лица подруг, ловила взгляды, кривые улыбки зависти, которые по простоте душевной считала пренебрежительными. Потом, словно бы из самых недр непроницаемого, колдовского мрака она вдруг замечала, что поет. Тщетны были все усилия разбить хрустальную струйку, под шумок вновь запеть горлом, усилить Пикардийский акцент. Свирепый взгляд Мадам всякий раз призывал ее к порядку, как и рев внезапно обезумевшей фисгармонии. Несколько мгновений Мушетта изнемогала в неравной борьбе, такой жестокой борьбе, что никто и представить себе этого не мог. И, наконец, невольно, даже против ее желания, фальшивая нота вырывалась из худенькой груди, где теснились рыдания, и сразу становилось легче. Будь что будет! Со всех сторон раздавался смех, и сразу же лицо Мушетты пряталось под маской тупости,- так научилась она скрывать свои маленькие радости.
Сейчас Мадам небось уже заметила ее отсутствие, ну и пускай! Через минуту Мушетту ждет самое большое ее удовольствие, такое же жалкое и дикарское, как она сама, удовольствие сродни ей самой. Через минуту дверь, вырисовывающаяся черным прямоугольником на фоне стены, вечно закрытая, распахнется и извергнет из себя на дорогу с единым пронзительным визгом наконец-то получивших свободу девочек, глухих к последним призывам Мадам, к бесполезному теперь хлопанью в ладоши. И вот, притаившись за изгородью, удерживая дыхание, чувствуя, как в сердце нарастает сладостный страх, Мушетта из своего укрытия будет исподтишка следить за щебечущей стайкой, хотя лиц уже не разглядеть из-за сгущающихся сумерек, и только голоса раздаются во мраке, теперь уж различаешь каждый не по знакомому, а по новому их звучанию.
Бернанос новая история мушетты
Роман не менее сильный, чем «Дневник сельского священника». За два дня прочитал (хотя вообще я плохой, ленивый читатель). И, читая его, в очередной раз поймал себя на мысли, что, вопреки досужим разговорам, в поэзии никаких особых тайн и нет, а вот проза одна сплошная тайна. Как это человеку даётся написать именно так, именно столько, именно с этими вот, а не другими деталями моему читательскому уму совершенно непостижимо.
Бернанос настоящий писатель, и спасибо переводчику в этом легко убедиться даже по одной только манере изложения. Попробуем на вкус ну вот хотя бы такое, в одной фразе, описание:
«Каждую зиму ручей его трудно даже разглядеть под обрушенными на него в ходе работ вековыми валунами начинает вновь потихоньку струиться, и по множеству канавок стекает по отлогому склону, добирается до равнины и там, прежде чем слить свои воды с водами ручья Планке, образует миниатюрный прудик, такой прозрачный, с таким бело-розовым гравием, устилающим дно, что его справедливо опасаются головастики» (перевод Н. Жарковой).
Концовка вообще восхитительна. Но ладно, в том, что Бернанос мастер слова, мы убедились. Однако для писателя этого недостаточно. От него требуется ещё точный глазомер и проникновение в суть многих, не видимых с поверхности вещей. Именно этим он и ценен в первую очередь. Во чтó же бывает важно ему проникнуть, чтó понять? Ну хотя бы, скажем так, ландшафт места действия. Удивительно, до Бернаноса я представлял природу Франции совсем не такой: а тут откуда-то вдруг оказались леса, причём довольно глухие места, где население даже промышляет браконьерством и не кроликов каких-нибудь, а, например, даже куниц (прямо Сибирь какая-то, а не Европа). Сумел вот писатель это показать. Ещё одна грань таланта.
Но важней всего всё-таки знание им человека: души, страстей человеческих. И это та область, где я более всего преклоняюсь перед автором. Ну откуда взрослый человек, мужчина, литератор (стало быть, человек, живущий отнюдь не на отшибе ото всего) может так проникнуть в психологию четырнадцатилетней девочки (не мальчика даже девочки!), девочки-дикарки из одной из беднейших семей, живущих в беднейшем районе!
Для нас очень странная она, эта девочка Мушетта, которая совершенно неспособна откликнуться на что-то доброе (которого она, в общем-то, почти и не видала), уже только из-за одного того, что она против всего защищается. То вынужденной покорностью, то непонятной благополучным людям гордостью. И люди не любят её, считая её озлобленным зверьком. Не любят даже мать, отец, братья. Не успел полюбить её тот единственный мужчина, которого успела полюбить она. Любит её в романе только один единственный человек писатель Жорж Бернанос.
В литературном смысле он поступил довольно рисково, загодя предуведомив своих читателей: «. Мушетту, героиню «Новой истории», роднит с Мушеттой из «Солнца Сатаны» лишь их трагическое одиночество, обе они жили одинокими и одинокими умерли».
Я опасался, что, зная о конце романа (хотя это явно не роман по форме скорее, большой рассказ, чуть более ста страниц, всё действие которых укладывается менее чем в сутки), уже не смогу удерживать интерес к чтению. Как бы не так! Первую половину прочитал залпом, не отрываясь даже на то, чтобы встать и выключить наконец бьющую в глаза лампу на противоположной стене. Настолько захватывающим было действие, приключившееся с нашей девочкой-школьницей и которое уже не могло оставить её прежней.
После «Дневника сельского священника» я едва ли не приписал Бернаноса к писателям «с религиозным уклоном». Поторопился. В «Истории Мушетты» какая уж религиозность. А ещё начал понимать, почему другой его роман (говорят, лучший у него; я ещё не читал) называется «Под солнцем Сатаны».
Обязательно прочитаю.
Владимир Цивунин
23 октября 2004 г.
Бернанос новая история мушетты
ЖОРЖ БЕРНАНОС, ПЕВЕЦ ОТЧАЯНИЯ И НАДЕЖДЫ.
Имя Жоржа Бернаноса мало что скажет нашему читателю — на русский язык он переводился скупо. А во Франции его почитают классиком, одним из самых больших писателей XX века. И одним из самых противоречивых. Действительно: в сочинениях Бернаноса очевидный консерватизм общественного мышления сталкивается со строгой критикой современного мира, а визионерство с трезвым реализмом.
Писатели правых взглядов составляли и продолжают составлять основное направление в русле католической литературы Франции (Поль Бурже и Анри Бордо, Леон Додэ и Шарль Моррас — вчера, Мишель де Сен Пьер — сегодня). Основное, но не единственное. В сложном взаимодействии с ним, зачастую в противостоянии, развивается иная, демократическая тенденция, связанная с оппозиционными настроениями внутри католической церкви. Речь идет о литераторах-католиках, на творчество которых падают отсветы настроений народных масс. Сами зачастую того не ведая, писатели эти подрывали католицизм и наносили ощутимые удары обществу, которому католицизм служит. Это колоритный писатель второй половины прошлого века Барбе Д’Оревилли: ревностный католик, убежденный легитимист, он пришел к разрыву с монархистами и клерикалами. «Апостол бедности», романист Леон Блуа, секретарь и почитатель Барбе Д’Оревилли, предавал анафеме богачей и послушное им духовенство. Сторонником переустройства общества на справедливых началах был поэт и публицист Шарль Пеги — он сложил голову на фронте в самом начале первой мировой войны.
Из современных нам писателей назовем Жильбера Сесброна, автора нашумевшего романа «Святые идут в ад» (1952). Этой книгой Сесброн сказал: священник, участвующий в классовых боях пролетариата, вступает тем самым в непримиримый конфликт с церковью.
Творчество Франсуа Мориака — наглядный пример того, как писатель-католик срывает маски с елейных физиономий фарисеев, разит тех, кто превыше всего ставит золотого тельца. Человек консервативных воззрений, Мориак был увлечен мощной волной Сопротивления и стал одним из его видных участников.
Здесь, очевидно, проявляется некая закономерность литературного процесса XX века. Писатель-реалист, преодолевая буржуазную систему взглядов, говорит слово правды о своем классе. Честный патриот, даже стоящий вдалеке от передовых сил, не окажется в стороне от национально-освободительной борьбы народа, которая и становится одним из источников творчества писателя.
Это имеет прямое касательство к Бернаносу, на жизнь и творчество которого неизгладимую печать наложила христианская вера.
Жорж Бернанос (1888—1948), сын обойщика, получил образование в иезуитском коллеже в Париже. Вере в бога, истовой и безраздельной, он не изменял никогда.
Рано складываются политические воззрения Бернаноса. Человек бескомпромиссный, страстный, он любил Францию столь же исступленно, как и бога. Нерассуждающая эта любовь бросила Бернаноса в духовный плен националистов и монархистов, приверженцев королевской власти, которая опиралась бы на католическую церковь. В 1906 году юноша стал сторонником Шарля Морраса, главаря реакционной организации «Аксьон Франсез». Но и тогда взгляды Бернаноса расходились с представлениями «королевских молодчиков»: его помыслы были устремлены не к грозной абсолютной монархии — он лелеял утопическую мечту о монархии рыцарской, пекущейся о земледельце. Бернаносу присущ подспудный демократизм, во многом связанный с его происхождением — предки писателя были ремесленниками и крестьянами.
Сразу же по окончании войны Бернанос, сменивший профессию журналиста на беспокойную службу страхового агента, берется за создание своего первого романа. Работая в разъездах, урывками, он имел обыкновение писать в вагоне третьего класса, на вокзале, в ожидании поезда. Роман «Под солнцем Сатаны» появился в книжных лавках в 1926 году
Все, вышедшее из-под пера Бернаноса, овеяно духом трагедии. Четыре года он провел на фронте лицом к лицу со смертью. Трагедию, развязанную в 1914-м, имел он в виду, когда писал свой первый роман, — сам автор относил «Под солнцем Сатаны» к числу книг, рожденных войной. Но тщетно стал бы читатель искать там картин войны — он не найдет и упоминания. У Бернаноса реальная трагедия человека XX века — в дни мира и дни войны — подменяется метафизическим поединком за его душу между богом и дьяволом. В духе учения церкви человеческая жизнь рисуется писателем как цепь земных страданий, после которых одних ожидают вечные муки, других — райское блаженство. Но как бы ни была мрачна атмосфера его книг, нет-нет в них пробивается робкий луч надежды. И связан он не столько с упованием на милосердие божие, сколько с глубокой верой в людей. «Человек, — говорит Бернанос, — не рождается добрым, но он рождается великим». Бесконечной привязанностью к ближнему отличаются излюбленные герои Бернаноса, которых он называет «святыми». Они-то противостоят грешникам, людям безудержного эгоизма, пребывающим в состоянии зла. На резком контрасте и сложном взаимодействии двух этих групп персонажей и строятся произведения Бернаноса.
Стремительно развивается действие романа «Под солнцем Сатаны». В центре пролога, истории Мушетты, — убийство, совершенное Жерменой Малорти, по прозвищу Мушетта. Следуя примеру таких великих писателей, как Диккенс и Достоевский, Бернанос зачастую обращается к проблеме преступления и наказания. В прологе Мушетта приходит в столкновение с тремя людьми, а именно: своим отцом — деревенским пивоваром, маркизом де Кадиньян и доктором Гале. Разорившийся аристократ, распутный, но по-своему привлекательный, противостоит, казалось бы, хитрецу Малорти, готовому нажиться на бесчестье собственной дочери. Но в момент решительной встречи с Мушеттой маркиз проявляет такое малодушие, такой эгоизм, что у нее открываются глаза: перед Мушеттой не пленивший ее «король без королевства», а обыватель, рассуждающий точь-в-точь как и отец. Под стать маркизу и пивовару местный эскулап, доктор Гале. Если к маркизу Бернанос все же относится с затаенной симпатией, а пивовара откровенно презирает, то к лекарю он испытывает одно лишь чувство — ненависть. В «маленьком мозгу» Гале созревают мысли, достойные флоберовского аптекаря, бессмертного Омэ: все, что он говорит, есть прописные истины французского буржуа.
Система образов свидетельствует об отчетливой антибуржуазной направленности пролога. Но социальные моменты, здесь намеченные, не получают дальнейшего развития. Как это свойственно Бернаносу, проблема переносится в абстрактный метафизический план.
Поначалу в образе Мушетты, девушки «с холодным умом и страстным сердцем», подчеркивается неудержимый порыв к свободе: для нее родной городок — такая же ловушка, что и отчий дом. Этот порыв объясняет и увлечение маркизом, и совершенное ею убийство. Но почему Мушетта становится любовницей Гале, почему она в самом деле полюбила «ханжу с желтыми зубами»? Связь с Гале и последующие поступки Мушетты трудно объяснить логически. Оказывается, все дело в том, что она, сама того не подозревая, стала «маленькой прислужницей Сатаны».
Новая история Мушетты
Новая история Мушетты скачать fb2, epub бесплатно
Перевод ЮЛИИ ГИНЗБУРГ
«Диалоги кармелиток» (1948) были написаны замечательным французским католическим писателем Жоржем Бернаносом (1888—1948) за несколько месяцев до смерти. Единственная пьеса романиста стала не только хронологически последним его сочинением, но и духовным завещанием, вобравшим в себя итоги многих размышлений, длившихся всю его жизнь. Между тем начинался этот труд как рядовая заказная работа профессионального литератора. В 1947 году священник отец Брюкберже сделал сценарий фильма по новелле немецкой писательницы Гертруды фон Лефорт «Последняя на эшафоте» и обратился к Бернаносу с просьбой написать диалоги для будущего фильма; литературный первоисточник был Бернаносу давно и хорошо знаком, и он принял предложение.
Сюжетом для новеллы Гертруды фон Лефорт, написанной в 1931 году, послужило подлинное историческое событие. 17 июля 1794 года за десять дней до конца якобинского террора шестнадцать монахинь кармелитского монастыря в Компьене были приговорены к смерти революционным трибуналом и в тот же день гильотинированы на одной из площадей Парижа. Одна из них, сестра Мария от Воплощения Сына Божия, случайно избежала ареста и оставила рассказ о судьбе своих подруг. В 1906 году папа Пий X причислил шестнадцать монахинь к лику блаженных.
Создатели фильма, ознакомившись с написанными Бернаносом диалогами, сочли, что для кино они не годятся. Только год спустя Альбер Беген, исследователь творчества Бернаноса, его друг и восторженный почитатель, обнаружил эту рукопись. Он дал ей название, разделил на пять картин и написал несколько связующих ремарок, пересказывающих содержание тех сцен, в которых диалогов не предполагалось. В таком виде «Диалоги кармелиток» были опубликованы, и вскоре их стали с большим успехом ставить театры во Франции и за ее рубежами. Сценический успех сопутствует пьесе и по сей день.
Жорж Бернанос (1888–1948) — один из крупнейших французских писателей, с которым русский читатель знаком по нескольким новеллам. В настоящий сборник включены три наиболее зрелых и сильных произведения Бернаноса: «Под солнцем Сатаны», «Дневник сельского священника» и «Новая история Мушетты». Писатель ставит проблемы, имеющие существенное значение для понимания духовной жизни человека. Бернанос отдает свои симпатии людям обездоленным. Страдающие, подчас отчаявшиеся, они находят в себе силы для любви, добра.
Жорж Бернанос (1888-1948) – один из крупнейших французских писателей, с которым русский читатель знаком по нескольким новеллам. В настоящий сборник включены три наиболее зрелых и сильных произведения Бернаноса: «Под солнцем Сатаны», «Дневник сельского священника» и «Новая история Мушетты». Писатель ставит проблемы, имеющие существенное значение для понимания духовной жизни человека. Бернанос отдает свои симпатии людям обездоленным. Страдающие, подчас отчаявшиеся, они находят в себе силы для любви, добра.
Она смотрела ему в глаза с каким-то спокойным любопытством.
Неуловимая, чуть лукавая улыбка скользнула, как тень, по ее лицу.
Крупный французский писатель-реалист XX века Жорж Бернанос представлен сборнике социальным романом «Дневник сельского священника», политическим эссе «Большие кладбища под луной», разоблачающим фашистскую агрессию против испанского народа, памфлетом «Мы, французы», повествующим о событиях, приведших к мюнхенскому сговору, статьями времен второй мировой войны. Бернаноса художника и публициста отличает темперамент, сила сатирического обличения фашизма и клерикальных кругов.
Издается к 50-летию начала второй мировой войны и 100-летию со дня рождения писателя.
(Из сборника исключен роман «Дневник сельского священника» — А.П.)
Рассказ московской поэтессы и писательницы Майи Леонидовны Луговской (прозу подписывала девичьей фамилией — Быкова Елена) (1914-1993).
Над Восточным побережьем вставала заря. Тускнели утренние звезды и фонари на улицах Вашингтона. Розовые, а за ними оранжевые краски, проступая из-за горизонта, со стороны невидимого, но близкого океана, осторожно растекались по небу. Июльский день обещал быть жарким и душным.
Тонкий писк мобильного телефона не сразу разбудил О’Браена, он грузно сел на кровати. Номер этого телефона знал дежурный на главном пульте Федерального бюро расследований. О’Браену, директору ФБР, ночью звонили только в случаях чрезвычайных. Светящиеся часы на тумбочке возле кровати показывали четверть шестого. Тряхнув головой, чтобы проснуться окончательно, О’Браен взял трубку. Звонили не из ФБР – из Белого дома. Это был Арнолд Фридмэн, помощник президента по национальной безопасности.
Это не было страшно, а горькая Луна оступилась меж ветвей и по дороге голубого мрака прошествовал кентавр. Я сидел у него на спине, и мы рассуждали о вечности.
– Это дерево – оно вечное, кентавр?
– Нет, это дыхание Земли, но столь же незаметное, как и твое, отличие в том, что Земля заметнее и степеннее тебя, и ее дыхание могучее твоего. Так все и происходит. Заройся в землю и ты поймешь, какая она – вся горькая и живая. А пока ты ходишь по ней, она далекая и, кажется, маленькой и небольшой и, словно, капля росы, которая упала с кончика носа статуи посреди громадного желтого поля невесомости. Космос, как мокрое чудище дождя, как сытая жирность с неба, как кисть ароматной женщины, впервые погруженной в купель любви. И ты боишься пройти мимо статуи, ты идешь под статуей и, останавливаешь взор на женском животе ее, и чувствуешь горький запах капли с носа ее мужественного лица со скулами, которые, как крылья. Ветер чешет сугробы. Синяя память детства опущенная, как отвес вдоль таза статуи, измеряет пригодность аппарата родов. Но, ты, вызвавший отвес из пламени пространства, ты, удививший Луну и звезды волосатой грудью своей, устал и присел отдохнуть, вот ты и скончался, ибо уже не подняться, уже не измерить чувств разочарования и чувств жадности, и страха статуи, которая радостная приветствовала тебя, а ты ускакал на одной ноге, с шумом в горле, с рыданиями, тебя увлекло по граням звезды, но, ты, не ощущая опоры, растерялся и упал отдохнуть. Ты сожалеешь, но рог горла простужен и ты, окутанный кислым запахом крови сердца, отстал от себя, и теперь бред в руках твоих печальных, и теперь стук зерна о зерно, наполняет серебром голоса стороны твоего характера. Но, я посадил тебя на спину, я зарыл твое бедное глупое звериное сердце в землю, я посадил тебя, я люблю тебя. Я верю. Но больше. Больше. Я знаю. Ты станешь красной ягодой. Ты перестанешь стукаться о рубины, входя в оплот зла. Ты умрешь серой скрипучей жизнью, и ты восстанешь бледной дохлой жизнью. Ты поднимешь голову и мне, умершему в золото коричневой земли, дашь напиться тебя, я умру еще раз и, верну в обмен на крайний напиток с трехгранными краями твое сердце. Я выну твое сердце из себя и помчусь, как горизонт, как пуповина, соединяющая взгляд с жизнью и след с греческим листопадом будущего уставшего дождя, которому можно устать, потому что он кончился. А, как иначе, мой малыш. Люби, не люби, я жду тебя.