благово павел афанасьевич биография
Знаменитый сыщик Лыков на Сахалине
В Год литературы хочу поделиться с земляками подарком, который сахалинцам преподнес писатель Николай Свечин (настоящее имя Николай Викторович Инкин; 2 февраля 1959, Горький) — русский писатель, краевед,.
Николай Викторович Инкин родился в г. Горьком в семье заводских инженеров. Окончил экономический факультет Горьковского гос. университета. С 1981 года работал сначала нормировщиком на заводе, потом инструктором горисполкома. С 1991 года ушёл в бизнес. Первую свою повесть «Завещание Аввакума» написал в 2001 году. Первая книга, объединившая две повести («Завещание Аввакума» и «Охота на царя»), вышла в Нижнем Новгороде в 2005 году. К 2012 г. в нескольких изданиях вышли три повести и сборник рассказов, тиражом более 36 тыс. экземпляров. Женат. Два сына.
Писатель Свечин (справа) с известным писателем и литературным критиком Львом Данилкиным
Николай Викторович пишет в жанре исторического детектива и его книги составляют здоровую конкуренцию акунинским романам об Эрасте Фандорине. Сам же господин Фандорин тоже вынужденно испытывает волнение соперничества.
Любопытный проект и его ближайшее будущее меня очень заинтересовали. Порывшись «во всемирной паутине» я нашел высказывания писателя о перспективах данного проекта:
Лыков на Первом канале.
Юристки-вертихвостки раньше времени выдали мою маленькую тайну, поэтому придётся рассказать подробности. Первый канал купил у меня права на экранизацию книг о сыщике Лыкове. Мы договорились, что покупается история целиком. То есть, им нужен в том числе и конец приключений. А конец настанет в феврале 1917 года. Тогда на улицах Петербурга станут убивать городовых, чернь будет громить департамент полиции. А действительный статский советник Лыков, начальник знаменитого 8-го делопроизводства, переоденется в статское и смешается с толпой…
После смерти своего учителя Павла Афанасьевича Благово Алексей Лыков отправляется в командировку. В Японии найдены трупы трех беглых русских каторжников, которые по документам по-прежнему числятся заключенными сахалинских тюрем. Есть подозрения, что их побег был организован японской мафией — якудза. Чтобы найти ответы на все вопросы, Лыков отправляется на Сахалин с секретным заданием…
Не благодарное дело пересказывать детектив, но это же наша история, наш остров. Кроме вымышленных героев в произведении действуют и вполне знакомые сахалинцам реальные персонажи. Сам писатель описывает так,
Немного о персонажах «Мёртвого острова».
В книге довольно много реально существовавших людей. Например, перекличку в Воеводской тюрьме организуют четверо: смотритель Фищев, капитан Машинский, начальник округа Таскин и Лыков. Из них только Лыков — вымышленный персонаж. Не выдуманы мною Кононович, Ливин, Бутаков, «майор» Шелькинг, Фельдман, капитан Кусанов, консул Костылев. Даже мельком упоминаемый доктор Сцепенский тоже существовал. Исключение — Клавдия Провна Инцова. Такая женщина действительно была, ее звали Мария Антоновна Кржижевская. Она служила в Рыковском, там же и умерла, оплакиваемая каторжанами. Надеюсь, историки Сахалина простят мне это отступление — так было нужно для книги. Впрочем, историки не обратили внимания на мою беллетристику, и правильно сделали. А Мария Антоновна описана мною верно: женщина, отдавшая себя несчастным… Такая вполне могла полюбить Лыкова.
Алексей Лыков
Павел Афанасьевич Благово
Варвара Нефедьева
Мария Антоновна Кржижевская и её могила в с.Рыковском (Кировском) на Сахалине
Это уже далеко не первое обращение современных писателей к истории Сахалина. Для меня очень хороший знак, что в московских издательствах (в данном случае «ЭКСМО») печатают художественные произведения материковых писателей (приличным тиражом 10 тысяч, хорошим объемом более 400 страниц) о событиях имевших место на островной земле. Приятного чтения. И … будем ждать сериалов на Первом канале о нашей островной истории.
Григорий Смекалов, заведующий сектором краеведения
«Благово зашел к себе в кабинет»
Николай СВЕЧИН
Охота на царя
М.: Эксмо: Яуза, 2012 год. — 256 стр.
Тираж 7 000 экз.
«1 февраля 1880 года начальник Нижегородской сыскной полиции Павел Афанасьевич Благово зашел к себе в кабинет в крайне растрепанном состоянии. За одиннадцать лет службы приходилось ему несколько раз рисковать жизнью, бегать под пулями, уворачиваться от ножа. Вот хоть бы о том годе, с этим мерзким хлыстовским царьком Свистуновым. Но так глупо и неловко Благов себя еще никогда не чувствовал. Совершал обычный еженедельный обход острога, в том числе навестил тех арестантов, чьи дела сейчас вел. Рутинная работа: все как обычно: уговоры, угрозы, в ответ вранье и запирательство. Как вдруг». — о том, что произошло с почтенным служакой по фамилии Благово, автор, что называется, не отходя от кассы, расскажет. А еще поведает легким слогом о том, как нижегородские полицейские боролись с террористами-народовольцами, замыслившими убийство высочайшей персоны. Центральную роль в этой опасной и трудной службе сыграет молодой помощник начальника Нижегородской сыскной полиции Алексей Лыков.
«Ретродетективы Николая СВЕЧИНА продолжают серию «Интересный детектив», начатую книгами Антона Чижа и Ирины Глебовой. Новый герой серии — сыщик Алексей Лыков. Он силен, как Шварценеггер, и умен, как Шерлок Холмс. Отечество может быть спокойно, когда на его страже стоит такой человек!» — так анонсируют серию издатели, и с ними не хочется спорить, хотя тексты упомянутой троицы по изяществу и занимательности не дотягивают пока до лучших образцов, вышедших из-под пера господина Чхартишвили. Впрочем если учесть, что последний занялся теперь по большей части написанием нравоучительных текстов, то можно сказать, что место детективщика пусто не бывает. Что же на самом деле интересно, так странное исчезновение из современного обихода таких фамилий, как Благово, Хитрово, Дурново и прочее в том же духе.
Знаменитый сыщик Лыков на Сахалине
В Год литературы хочу поделиться с земляками подарком, который сахалинцам преподнес писатель Николай Свечин (настоящее имя Николай Викторович Инкин; 2 февраля 1959, Горький) — русский писатель, краевед,.
Николай Викторович Инкин родился в г. Горьком в семье заводских инженеров. Окончил экономический факультет Горьковского гос. университета. С 1981 года работал сначала нормировщиком на заводе, потом инструктором горисполкома. С 1991 года ушёл в бизнес. Первую свою повесть «Завещание Аввакума» написал в 2001 году. Первая книга, объединившая две повести («Завещание Аввакума» и «Охота на царя»), вышла в Нижнем Новгороде в 2005 году. К 2012 г. в нескольких изданиях вышли три повести и сборник рассказов, тиражом более 36 тыс. экземпляров. Женат. Два сына.
Писатель Свечин (справа) с известным писателем и литературным критиком Львом Данилкиным
Николай Викторович пишет в жанре исторического детектива и его книги составляют здоровую конкуренцию акунинским романам об Эрасте Фандорине. Сам же господин Фандорин тоже вынужденно испытывает волнение соперничества.
Любопытный проект и его ближайшее будущее меня очень заинтересовали. Порывшись «во всемирной паутине» я нашел высказывания писателя о перспективах данного проекта:
Лыков на Первом канале.
Юристки-вертихвостки раньше времени выдали мою маленькую тайну, поэтому придётся рассказать подробности. Первый канал купил у меня права на экранизацию книг о сыщике Лыкове. Мы договорились, что покупается история целиком. То есть, им нужен в том числе и конец приключений. А конец настанет в феврале 1917 года. Тогда на улицах Петербурга станут убивать городовых, чернь будет громить департамент полиции. А действительный статский советник Лыков, начальник знаменитого 8-го делопроизводства, переоденется в статское и смешается с толпой.
Не благодарное дело пересказывать детектив, но это же наша история, наш остров. Кроме вымышленных героев в произведении действуют и вполне знакомые сахалинцам реальные персонажи. Сам писатель описывает так,
Немного о персонажах «Мёртвого острова».
Алексей Лыков
Павел Афанасьевич Благово
Варвара Нефедьева
Мария Антоновна Кржижевская и её могила в с.Рыковском (Кировском) на Сахалине
Это уже далеко не первое обращение современных писателей к истории Сахалина. Для меня очень хороший знак, что в московских издательствах (в данном случае «ЭКСМО») печатают художественные произведения материковых писателей (приличным тиражом 10 тысяч, хорошим объемом более 400 страниц) о событиях имевших место на островной земле. Приятного чтения. И … будем ждать сериалов на Первом канале о нашей островной истории.
Благово павел афанасьевич биография
Дом Огаркова запись закреплена
Всегда, когда Павел Афанасьевич Благово (один из ключевых персонажей игры, роль пока свободна) посещал Нижний Новгород, он вспоминал, как стал полицейским.
Павел Благово, столбовой дворянин, сын небедных родителей (до 1861 года — триста душ в Ардатовском уезде и четыреста в Лукояновском), закончил Морской корпус и весело служил на Балтике, на пароходофрегате «Мономах», не зная бед. Море он любил, товарищи его уважали, начальство в целом благоволило. Жизнь двадцатишестилетнего лейтенанта изменилась в одночасье.
У них на корабле служил мичман, одногодок Павла Афанасьевича, у которого как-то не задались отношения с товарищами. Мичман Редигер был из лифляндцев, русских недолюбливал, команду своего плутонга не мордовал, денег никому в долг не поверял. Но служил исправно, его батарея была лучшей на фрегате.
Офицеры часто между собой довольно зло посмеивались над Редигером; особенно усердствовал лейтенант Плавский, любимец капитана и старшего офицера. Уже дважды Редигер резко отвечал на его колкости, дважды кают-компания с трудом разводила едва не назначенную дуэль. Ситуация понемногу накалялась, но начальство ничего не предпринимало, будучи явно и всецело на стороне русского лейтенанта.
Однажды утром Плавский неожиданно попросил всех свободных от вахты офицеров срочно собраться в кают-компании, выгнал из нее вестовых, запер изнутри дверь и публично обвинил Редигера в воровстве! По его словам, мичман вчера вечером после карт украл у него из кармана кителя портмоне с вензелем «МП» («Михаил Плавский»), в котором лежали триста рублей только что выигранных денег. Плавский хватился их перед сном, стал искать, потом вспомнил, что китель его висел на стуле у ломберного столика и был момент, когда в каюте Редигер на несколько минут оставался один. Больше никто украсть деньги не мог.
Скандал получился очень неприятный. Редигер покрылся пятнами, чуть не кинулся с кулаками на Плавского, потом дал честное слово дворянина, что никаких денег не крал, начал оправдываться. Вид у него был жалкий. Офицеры были смущены — неслыханная вещь, пятно на весь корабль! Скажешь кому, что ты с «Мономаха», и услышишь в ответ — «А! С того, где офицеры друг у друга деньги воруют?». Разговоры и объяснения поэтому велись только шепотом, чтобы не слышали нижние чины.
В конце концов, старший офицер взял двух лейтенантов (в том числе и Благово), а также Плавского и Редигера, и они пошли толпой обыскивать каюту последнего. Портмоне с монограммой «МП» нашли очень быстро — под периной в ногах. На Редигера невозможно стало смотреть: он что-то лепетал, даже заплакал от унижения, обещал застрелиться, но упрямо утверждал, что денег этих не крал.
Что-то во всей этой истории не понравилось Благово. Он тоже недолюбливал Редигера, но считал его лично честным человеком. Не может такого быть! Но если лифляндец портмоне не брал, значит, ему его подбросили. Неужели? Неужели для того чтобы сплавить неприятного ему сослуживца, второй, русский офицер, пошел на такую чудовищную ложь, провокацию, такое попрание чести своего товарища — моряка? Этого тоже, казалось, не могло быть.
И Благово решился. Он отлучился из каюты, разыскал корабельного слесаря, и тот на вопрос, делал ли он недавно какие-нибудь ключи для лейтенанта Плавского, простодушно ответил, что сделал ключ две недели назад. И у него, кажется, остался восковой слепок, который он хотел перетопить на свечку, да все недосуг.
Со слепком в руках Благово пришел в кают-компанию и так же запер за собой дверь изнутри. Все свободные офицеры пароходофрегата стояли вокруг жалкого, потерянного Редигера, который несмотря ни на что упрямо твердил: «Я застрелюсь, но я не вор! Я сейчас уйду и застрелюсь, но я не вор! Потом, когда-нибудь, господа, уже после меня, вор будет найден; помяните тогда мое доброе имя, потому что я не вор!». Но большинство офицеров ему уже не верило, и злые обвиняющие голоса перекрывали немногие сомневающиеся.
Благово пробился сквозь эту толпу, подошел к мичману и сказал:
— Редигер, дайте-ка мне ключ от вашей каюты.
И тот, затравленный, машинально вынул из кармана сюртука ключ и протянул ему. Павел Афанасьевич вложил ключ в восковой слепок, и тот точно совпал всеми бороздками.
В общем гвалте манипуляции с ключом заметил только Плавский и сразу же все понял. Он стал пятиться, побледнел, лицо его стало невыразимо отчаянным. По этому искаженному лицу лейтенант Благово и ударил лейтенанта Плавского.
Гвалт мгновенно стих. О том, что было после, Благово никогда не любил вспоминать. Но по окончании этого ужасного дела Плавский перевелся, как ни в чем не бывало, в тюремное ведомство и уехал служить на Акатуй. Оскорбленный Редигер тоже ушел со службы и живет сейчас в своем имении под Ковно, ненавидя всех русских, кроме одного. Каждый год Благово получает от него в Рождество и именины по короткому письму с неизменной благодарностью в конце «за спасенную честь». Ну, а самого лейтенанта Благово через месяц вызвал к себе командир броненосной дивизии и сказал, нехорошо улыбаясь, что с таким прозорливым умом ему надо служить не во флоте, а в полиции. И что он готов дать рекомендацию.
Павел Афанасьевич и без адмирала чувствовал, что после случившейся истории ему трудно будет служить на «Мономахе», да и вообще на флоте. Кому нравится видеть каждый день человека, вскрывшего на всеобщее обозрение такую помойку. Тень от гнусного, мерзкого скандала неизбежно падала и на него…
Так он оказался у себя в Чиргушах. Долгих семь лет честно пытался заниматься имением, внедрял трехпольную систему, ездил на дворянские выборы и даже баллотировался в мировые судьи, правда, неудачно. Помещик из него получился плохой. А десять лет назад он, неожиданно даже сам для себя, поступил сыскным надзирателем в Рождественскую часть. Старый адмирал оказался прав! Благово быстро рос, все у него получалось, пока он не уперся снизу в губернаторского зятька-дармоеда, который и перебил ему карьеру. И вот теперь появился граф Игнатьев и одной телеграммой все переменил…
(Отрывок из книги Николая Свечина «Завещание Аввакума»)
Хорошо помню роковое утро 10 июня 1937 г. Короткие и страшные события того дня врезались в память накрепко, как одно чёрное пятно, со временем не только не бледнеющее, но становящееся от понимания произошедшего всё более зловещим. Звонка или стука в дверь я не слышал, разбудил меня необычный для четырёх часов утра шум. Наша семья состояла из шести человек: бабушки и дедушки Веры Николаевны и Михаила Николаевича Художиловых – родителей мамы, погибшей при моём появлении на свет; дяди и тёти Николая Михайловича и Лидии Николаевны Художиловых – семьи их сына, озарённой светом голубых глазёнок двухлетней дочки Наташи ; и меня – фактического сироты, окружённого теплом и заботой со стороны не только бабушки и дедушки, но и дяди Коли.
Думаю, не ошибусь, если напишу, что дядя Коля мне заменял отца. Его доброту я ощущал постоянно и запомнил на всю жизнь. Однажды, утром очередного нового года, я нашёл под ёлкой удивительный подарок – маленький ломик и столь же миниатюрную кирку. Сколько радости не раз испытал я впоследствии, когда, помогая дворнику, ударом ломика откалывал от тротуарных плит пластинки спрессованного снега или льда. А какой плохо скрываемый восторг внезапно возник в моей груди, когда дядя неожиданно посадил меня на сделанный его золотыми руками детский трактор (почти «Фордзон»), который, благодаря аккумулятору, мог самостоятельно двигаться, да ещё с горящими фарами! Одна из последних зим запомнилась катаньем на искусно смастерённых дядей Колей специальных санках, в которые охотно впрягалась лайка Тайга, наша весёлая любимица. Наконец, неподдельное восхищение вызвало первое в жизни знакомство с огромной машиной, паровозом серии СУ, которое состоялось, когда мы с бабушкой по какому-то поводу пошли на Московский вокзал провожать дядю в очередной рейс. Огромные красные колёса, маслянистые шатуны, зелёный борт кабины, из окна которой приветливо улыбался дядя, струи пара, окутавшие махину при пробуксовке, – всё породило чувство гордости маминым братом и непременное желание в будущем овладеть столь важной профессией. Однако наиболее поразительным был последний подарок помощника машиниста. Это была железная дорога, подобной я не видел ни в одном музее. Ширина колеи составляла 30–35 мм, подвижной состав – платформа, полувагон, зелёный пассажирский пульман и какое-то подобие воронки на колёсах, которому дядя уверенно дал называние «думпкар», пояснив, что он предназначен для перевозки сыпучих грузов. Но главной изюминкой был, конечно, паровоз – лаково-чёрный, с тендером и множеством никелированных деталей. Он двигался не с помощью электромоторчика, как модели производства Германской Демократической Республики, появившиеся у нас после войны, а благодаря особой системе, первоисточником энергии была небольшая спиртовка, которая «включалась» только взрослыми. Паровоз был чудом, которое я никогда не смог забыть!
Мы жили в доме 17-а на 10-й Советской улице, в довольно большой коммунальной квартире под № 8, в которой также помещалась бездетная семья сотрудника НКВД Григорова, интендант Алиев с женой-врачихой, носившей звучную фамилию Викингейзер, и сыном.
Конечно, при вторжении в квартиру нежданных посетителей никто из соседей признаков жизни не подал. Я же, проснувшись, увидел двух незнакомых мужчин в форме, дворника и какую-то женщину. Услышал плач сестрёнки на руках у тёти Лиды и вдруг поймал растерянный взгляд дяди, что-то собиравшего в какую-то сумку. Дедушка выглядел совершенно поникшим, безмолвно опустошённым, он лучше всех понимал происходящее, ведь только недавно вернулся домой, отбыв трёхлетнюю ссылку в Сыктывкаре. Бабушка беззвучно плакала, пыталась чем-то помочь дяде Коле в его печальных сборах. Дядю торопили, он пытался сохранить самообладание, говорил какие-то успокаивающие фразы: «Это ошибка, я скоро вернусь…». После того, как его увели, все некоторое время стояли в оцепенении. Потом началась длинная череда хождений на Шпалерную (улицей Воинова у нас дома её не называли), стояние в очередях, пронзительно точно описанное в знаменитом «Реквиеме» великой Анной Андреевной Ахматовой. В декабре на Шпалерной сообщили, что передачи больше принимать не будут, обвиняемый осуждён на 10 лет без права переписки. Последнее вызвало у бабушки недоумение и плохо скрываемое возмущение. Тогда невозможно было догадаться о дьявольском смысле этого приговора.
2 января 1938 г. внезапно выслали плачущих и потрясённых тётю Лиду и трёхлетнюю Наташу. Как оказалось впоследствии, – на лесоповал, в Кировскую область.
Когда «разоблачили» палача Ежова, у бабушки затеплилась надежда на восстановление справедливости. Она долго сочиняла и не раз переписывала своим ровным гимназическим почерком письмо новому наркому Берии. Помню, как мы отправляли это заказное письмо на почте, неподалёку от Александро-Невской лавры, собор и кладбища которой часто посещали. Никакого ответа, конечно, не получили, хотя долго ждали и надеялись. Месяцы ожидания превратились в годы… Но вера в возвращение сына у бабушки, уйдя в глубь души, не исчезала. Иногда, в июне, она вдруг произносила: «Осталось 9 лет…», спустя год – «Осталось 8 лет…».
Затем в город пришла война. Из окна, которое дядя сумел вскоре после моего появления на свет специально пробить в глухой тыльной стене дома для лучшего освещения полутёмной узкой комнаты, я со страхом наблюдал, как чистое голубое небо глухо затягивала жуткая чернота дыма горящих Бадаевских складов. Мрачные месяцы блокады принесли не только тяжелейшие страдания, но и потерю особо дорогих мне дедушки и бабушки. Поскольку я ничего не знал о судьбе тёти Лиды и сестры Наташи, то с той поры стал считать себя единственным, кто всё ещё ждал дядю Колю. (С особым внутренним волнением встретил 1947 г. Увы, надежды не оправдались…)
Однажды в 1944 г. в телефонной трубке я совершенно неожиданно услышал почти забытый голос тёти Лиды, робко поинтересовавшейся, не желаю ли я встретиться с нею и своей сестрой Наташей. Я тотчас радостно откликнулся, и, едва дождавшись назначенного времени, поехал по названному адресу. Вскоре полутёмная лестница дома на известной трущобной улице Шкапина привела меня на последний, кажется пятый, этаж весьма запущенного дореволюционного строения. Дверь открыла очень худая, практически незнакомая, женщина с короткой стрижкой, лишь выразительные глаза которой помогли узнать когда-то миловидную тётю Лиду. В маленькой комнате я заново познакомился с сестрой, оказавшейся стройной белокурой школьницей небольшого роста, черты лица которой, особенно глаза, тотчас напомнили мне дядю Колю. В разговоре за чашкой чая прошлого не касались совершенно, как будто и не было тяжких лет разлуки и страданий «членов семьи изменника родины». В основном расспрашивали меня, да вскользь говорили об успехах в учёбе Наташи и её планах. Тётя часто кашляла, на лесоповале она «заработала» туберкулёз. В облике, в манере говорить, в поведении матери и дочери я сразу ощутил какую-то подавленность, застывший испуг, затаённый страх. Печать своеобразной отверженности осталась на их лицах навсегда, почти не потускнев с годами. Всю последующую жизнь мы с сестрой виделись регулярно, ходили в походы, катались на лыжах, бывали друг у друга на днях рождения. В школе Наташа училась хорошо, особенно ей нравилась математика, она удачно занималась лёгкой атлетикой (бегала средние дистанции) и мечтала о высшем образовании, которого не пришлось получить её родителям. Семья жила очень бедно. Наташа после окончания семилетки поступила в педагогическое училище, всегда получала повышенную стипендию и отдавала её, до последней копейки, маме. Потом выяснилось, что Наташу не могут принять Университет, только в Педагогический институт (училась в Институте им. Герцена с 1 сентября 1953 г. по 25 июня 1958 г.). По меньшей мере, странно воспринимаются теперь решения сталинского руководства – доверить дочери «врага народа» учить детей строителей коммунизма можно, а заниматься теоретической математикой нельзя, вероятно, опасно для обороны страны.
После смерти тирана постепенно началась реабилитация невинных жертв. Получила справку и тётя Лида, ставшая узаконенной вдовой. В официальном документе от 15 апреля 1957 г. за № 4н-0153/57, напечатанном на бланке Военной коллегии Верховного суда СССР, указывалось, что «Дело по обвинению Художилова Николая Михайловича, до ареста работавшего помощником машиниста депо ст. Ленинград-Московский, пересмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР 6 апреля 1957 г. Постановление НКВД СССР от 14 декабря 1937 г. в отношении Художилова Н. М. отменено, и дело за отсутствием состава преступления прекращено. Художилов Н. М. реабилитирован посмертно». Справка подписана заместителем Председателя Военной коллегии полковником юстиции П. Лихачёвым. В другом документе указывалось, что «Н. М. Художилов умер от пневмонии в феврале 1942 г.». Это была ложь, власть скрывала масштаб преступлений и побоялась сообщить правду, назвав расстрелянных якобы умершими от болезней.
После окончания института сестра работала учительницей в школе (преподавала математику с 1 сентября 1958 г. по 1 августа 1963 г.). Затем, благодаря содействию дяди со стороны матери Андрея Николаевича Каверзнева (1905–1986), фронтовика и одного из разработчиков проекта атомохода «Ленин», была принята в Ленинградский научно-исследовательский радиотехнический институт, где проработала с 15 августа 1963 г. по 30 ноября 1989 г., проявив себя прекрасным специалистом, виртуозно владеющим тонкостями сложнейших расчётов. В жизни она по-прежнему оставалась замкнутой, малоразговорчивой, не очень склонной к общению. Подруг немного, самой близкой стала сослуживица Элла, чей отец, советский чиновник, тоже был расстрелян. Попытки представителей сильного пола проявлять к ней повышенное внимание никогда не находили отклика, хотя старушка-мама всегда, вплоть до кончины в 1979 г., мечтала о внуках. Наступившее одиночество с каждым годом делало сестру всё более нелюдимой, особенно после ухода на пенсию. Не раз пытался что-то узнать о страшных годах её детства, но она, как правило, отвечала вопросом «зачем тебе это?» и умолкала. Однажды, когда поздравил её с днём Победы, неожиданно рассказала о навсегда врезавшемся в память. Был обычный школьный день, на календаре 9 мая 1945 г. Неожиданно объявили, что необходимо срочно построиться на линейку. Встала в ряд и послушная Наташа. Директор обвёл взглядом строй, увидел десятилетнюю ученицу, стремительно подошёл к ней и громко сказал: «А тебе, дочери врага народа, здесь делать нечего, убирайся вон!». Она убежала в слезах. Лишь позже узнала, что начальник школы по должности (и мерзавец по существу) объявил собравшимся о великой Победе советского народа.
После падения Советской власти мы с сестрой, наконец, узнали правду. В новом документе – архивной справке, выданной Управлением Министерства безопасности РФ по Санкт-Петербургу и области 4 февраля 1993 г. под № 10/44-X 6115 – было написано, что «Художилов Николай Михайлович обвинялся в совершении преступлений, предусмотренных ст. 58-7, 9 и 11 УК РСФСР. Комиссией НКВД и Прокурора СССР 14 декабря 1937 г. приговорён к расстрелу. Приговор приведён в исполнение 20 декабря 1937 г. в Ленинграде. Жертвы репрессий захоранивались в Левашовской пустоши, у пос. Левашово».
Вскоре мы, как и многие другие потомки невинно убиенных, отметили небольшим православным крестом-кенотафом условное место упокоения бесконечно дорогого нам человека – отца и дяди и ежегодно посещали его, не только 30 октября. А в 2012 г. удалось увековечить память более долговечной плитой.
От одного из товарищей по несчастью я узнал, что родственникам разрешено знакомиться с делами осуждённых. В приёмной известного дома на Литейном проспекте мы написали заявление и спустя пару недель нас пригласили для ознакомления со следственным делом. Невольно ощущая холодок на спине от любого взгляда молча присутствовавшего в комнате сотрудника, мы с каждой прочитанной страницей (а их оказалось 84!) всё больше ощущали гнетущую атмосферу 1937 г.
Открывает зловещую летопись постановление об аресте, которое утвердил пом. нач. УНКВД ЛО – ст. майор государственной безопасности Шапиро. Оказывается, дядю изобличали в том, что «будучи в должности ст. инженера по механизации Ленинградского узлового погрузочного управления грузовой службы Управления Окт. ж. д., в течение 1935–36 гг. проводил к.-р. вредительскую работу, выразившуюся в разрушении всех подъёмных погрузочно-разгрузочных работ Окт. ж. д., и особо яркое проявление к.-р. вредит. работы было с повалкой и порчей подъёмного 19-тонного парового крана № 47…». Подписали путёвку на тот свет пом. нач. 3-го отделения 6-го отдела УГБ лейтенант Бычков, нач. 3-го отделения ст. лейтенант Исаев, зам. нач. 6-го отдела капитан Брозголь. Дальше, страница за страницей, следуют протоколы допросов, которые вёл лейтенант Бычков. Первый датирован 14-м июня. Его содержание изложено на 14 страницах. Художилов виновным себя не признал, а в ответ на вопрос о существовании в области погрузочно-разгрузочных работ контрреволюционной деятельности подробно рассказал о серьёзных систематических недостатках в своевременном снабжении остро необходимыми запасными частями соответствующих механизмов, что приводило к выходу их из строя. На эти недостатки Художилов неоднократно обращал внимание в устной и письменной форме. Следующий протокол датирован 16-м июня. Ещё 13 страниц. Обвиняемый показал, что срыв планового показателя механизации работ – 57%, произошёл из-за необеспеченного руководством необходимого количества кранов, транспортёров, запасных частей к ним и несвоевременного их ремонта. Третий протокол лейтенант Бычков датировал 17-м июня. На 11 страницах выясняются фамилии вышестоящих должностных лиц, не справлявшихся со своими обязанностями, по чьей вине, согласно мнению Художилова, неудовлетворительно производились погрузочно-разгрузочные работы. Арестованный назвал руководителей (И. Л. Виноградов, Л. П. Сливяк, П. Н. Спивак, П. Г. Молчанов, К. И. Линов), в чьи обязанности входило разностороннее обеспечение соответствующих работ, и подчеркнул, что наличие в парке 7 кранов 5 различных систем серьёзно затрудняет их эксплуатацию, ремонт и снабжение запасными частями, о чём он не раз докладывал руководству в письменной форме, однако никаких практических действий оно не принимало. Затем, судя по протоколам, наступила пятимесячная пауза. В конце ноября, 27 числа состоялась последняя, четвёртая встреча палача и жертвы. Её содержание запротоколировано на пяти с половиной страницах. Обвиняемый «признаёт» себя «участником польской националистической контрреволюционной группы», в составе которой выполнял задания завербовавшего его Л. П. Поляка в 1933–1937 гг. В отличие от предыдущих протоколов подпись «преступника» стоит под каждым, сформулированным следователем, ответом. Подписи выглядят уже менее уверенными. После десятого вопроса неожиданная и много значащая запись – «Допрос прерван». Видимо, заключенный, не выдержав пыток, потерял сознание.
С не меньшим интересом мы читали и документы, проливающие свет на заключительную часть постигшей нашу семью трагедии. В 1956 г. в Прокуратуру обратились с заявлениями жёны трёх из шести невинно расстрелянных по делу дяди Коли: Е. И. Поляк, А. И. Лихоткина и А. И. Вишневская (жена начальника железной дороги Г. Г. Вишневского). На основании проведённой старшим следователем Следственного отделения УКГБ СССР майором Прокофьевым проверки было дано заключение о необходимости прекращения дела. Заместитель Генерального прокурора СССР государственный советник юстиции 1-го класса П. Кудрявцев 7 января 1957 г. внёс протест в Военную коллегию Верховного суда СССР: «Проверкой установлено, что дело по обвинению Вишневского и других было искусственно создано по инициативе быв. работников ДТО НКВД Октябрьской жел. дороги Брозголь и Василец и при участии других работников ДТО, „признательные“ показания обвиняемых получены в результате незаконных методов следствия». На этом основании юрист высшей категории просил постановление Комиссии НКВД и Прокурора СССР отменить, а дело прекратить за отсутствием состава преступления. Протест был удовлетворён.
Последнее слово о дяде Коле пришло неожиданно со страниц протоколов допроса в 1956 г. тех сослуживцев, которых привлекали как свидетелей в 1937 г. Слесарь И. Д. Уваров, отвечая на вопрос майора Прокофьева, показал: «Художилова Н. М. я помню только с хорошей стороны. Он был хороший специалист, лично сам работал на физических работах, поэтому подчас по внешности и одежде в нём трудно было узнать начальника. С рабочими он жил хорошо, и те к нему относились с уважением; рабочие его любили. Поэтому, когда Художилов был арестован, то рабочие были возмущены и удивлены». В подобном духе высказывались слесарь А. Г. Степанов и стропальщик П. М. Соколов. А когда их спрашивали о показаниях (точнее – наговорах) в протоколах девятнадцатилетней давности, они ссылались на молодость, слабеющую память и давление следователя. Закончив знакомство с документами, мы некоторое время сидели молча, по-своему переживая прочитанное, ощущая трагичность событий, приведших к безвременной потере близкого нам человека.
После выхода на пенсию Наташа медленно и неуклонно угасала и, пока ещё осознавала своё положение, всё время повторяла: «За что нам, папе, маме и мне такая судьба?». Она умерла 5 мая 2007 г., похоронена на Северном кладбище. Действительно, за что злодеи погубили род, верой и правдой служивший Отечеству?
История не давала тому никаких оснований. В Исповедальных ведомостях деревни Боярскова Тиксинской волости Тотемского уезда Вологодской губернии за 1795 г. указано 17 мужчин и 26 женщин, проживающих в 8 дворах. Во дворе под номером пять жил Никифор Иванович Художилов, 36 лет, с женой Ксенией Ивановной, 35 лет и сыновьями – Алексеем, 10 лет и Петром, 3 лет, а также дочерью Гликерией, 13 лет. Алексей Никифорович Художилов (1791–1834) начал службу 13 декабря 1807 г. рядовым Артиллерийского корпуса, с 1 января 1812 г. он уже унтер-офицер Морской артиллерии, с 21 октября – в престижном лейб-гвардии Финляндском полку, в составе которого сражался с войсками Наполеона, награждён медалью «За взятие Парижа» на андреевско-георгиевской ленте. Закончил службу в гарнизонном батальоне Вологды в чине поручика, заслужив для себя и своих потомков право быть причисленным к дворянскому сословию.
Его сын Николай Художилов (1824–1895) по примеру отца посвятил свою жизнь службе в армии, на различных должностях в военных училищах, в конце жизни назначен в Главное Управление Военно-учебных заведений с присвоением вслед чина генерал-майора. Дело продолжил его сын Михаил Художилов (1871–1942), мой горячо любимый дедушка, офицер-воспитатель Александровского кадетского корпуса, в 44 года подававший рапорт Императору с просьбой отправить его на фронт войны с Германией, но получивший отказ как высококвалифицированный специалист, необходимый в корпусе для качественной подготовки кадров. Дядя Коля, единственный сын патриота-полковника М. Н. Художилова, тоже получил среднее образование в Александровском корпусе. Это лишило его возможности продолжить учёбу после октябрьского переворота и привело к трагическому финалу.
Никто из Художиловых в неблаговидных поступках замечен не был. Фамилия у рода появилась, видимо, от прозвища, которое когда-то получили предки – сухопарые, жилистые, трудолюбивые, таковыми были и те, которых я знал. Жестокая несправедливость привела к полному исчезновению честного рода, память о котором храню только я, да, быть может, сохранят эти строки.
Постскриптум
Благово, Художиловы, Кореневы, Семёновы и другие
У каждого, как известно, есть родственники, близкие, и не очень близкие. В XX веке в нашей стране родственные связи сильно ослабли, во многом благодаря массовым необоснованным репрессиям. В отличие от многих, я дорожил родственными отношениями, интересовался судьбами людей своего генеалогического древа. И постепенно выяснилось, что 20 родственников подверглись репрессиям, одних расстреляли, других отправили в ГУЛАГ, третьих сослали и тем самым всем искалечили жизнь. И вот имена:
Никита Владимирович Благово,
С.-Петербург