фредерик пол я это другое дело
Фредерик пол я это другое дело
Я сижу на краю металлической кровати. Матрацем служит второе одеяло, постеленное на ее стальные пружины. Не слишком удобно, но меня ждут еще большие неприятности.
Близится час, когда меня переведут в окружную тюрьму, а через некоторое время после этого я окажусь в камере смертников. Разумеется, сначала состоится судебная процедура, но это простая формальность. Меня не только схватили на месте преступления, я к тому же еще во всем признался.
Коннот и я были друзьями много лет. Война разъединила нас. Через несколько лет после ее окончания мы снова встретились в Вашингтоне, но в наших отношениях появилась некоторая отчужденность. За это время он, как это говорится, нашел свое призвание. Он много и упорно над чем-то работал, но скрывал от меня, что это было такое. У меня, естественно, были свои заботы, но после того, как я с треском провалился по анатомии, они уже не имели никакого отношения к науке. Должен сказать, что к медицине я охладел уже давненько, с того самого дня, когда впервые попал в анатомический театр; трупов я не боялся, просто не было в этом ничего привлекательного.
Так я и не получил никакого академического звания, да и к чему оно сенатскому охраннику?
Как это и получилось, к примеру, с Ларри Коннотом. Мы с ним столкнулись как-то на улице, немного поболтали, потом он спросил, не могу ли я достать для него пропуск на предстоящие прения по внешней политике. На следующий день я сообщил ему по телефону, что с пропуском все в порядке.
Газеты сделали нас обоих героями. Они писали, как о чуде, что Ларри, упав плашмя на гранату, еще успел ее из-под себя вытащить и отбросить в такое место, где она, взорвавшись, никому не причинила вреда.
На следующий день вечером я его навестил. Он был очень рад моему приходу.
— Чепуха, Дик, не стоит говорить об этом. Я бросился вперед чисто инстинктивно, нам обоим повезло, и все тут.
— Газеты пишут: ты был просто великолепен, проделал все так молниеносно, что никто и не понял толком, как все это произошло.
Его маленькие глазки еще более сузились.
— Я был как раз между тобой и гранатой. Ты не мог броситься вперед ни мимо меня, ни надо мной, ни сквозь меня. И все же оказался лежащим на гранате.
Он продолжал молчать.
— И еще одно, Ларри. Она взорвалась прямо под тобой, тебя буквально приподняло взрывом. На тебе был непроницаемый для осколков жилет.
— Оставим «тот факт» в покое, дружище. Что произошло на самом деле?
Он снял очки и растерянно стал тереть себе глаза.
Ростом Ларри Коннот был вообще невелик, но никогда он не казался мне таким крошечным, как сейчас, когда он, сжавшись в маленький комочек в своем кресле, смотрел на меня такими глазами, как будто я был воплощением Немезиды.
Затем он рассмеялся, рассмеялся таким смехом почти счастливым смехом, что я вздрогнул от неожиданности.
— Ну ладно. Дик. К черту эту игру в прятки: я ведь потерял сознание, а у тебя глаза были открыты. Рано или поздно я все равно должен был бы кому-нибудь признаться. Почему не тебе в конце концов?
Из того, что я узнал, в этой моей прощальной записке я опущу всего лишь одну подробность, подробность, правда, весьма существенную. О ней не узнает никто и никогда. Не узнает от меня, во всяком случае.
Да, я не забыл. У меня еще сохранилось в памяти, как я беспощадно издевался над его бредовыми утверждениями и гипотезами и как он упрямо защищал их. Одна из них была особенно вздорной. Он начал как-то доказывать, что. В голове у меня все вдруг перемешалось.
Я не мешал ему думать. Мне самому нужно было собраться с мыслями.
Какой-то необыкновенный оттенок в его голосе и в выражении его глаз заставил меня почувствовать, что он действительно вырвал у природы какую-то великую тайну. На этот раз я поверил бы ему, даже если не было бы вчерашнего инцидента в сенате.
Я сижу на краю металлической кровати. Матрацем служит второе одеяло, постеленное на ее стальные пружины. Не слишком удобно, но меня ждут еще большие неприятности.
Близится час, когда меня переведут в окружную тюрьму, а через некоторое время после этого я окажусь в камере смертников. Разумеется, сначала состоится судебная процедура, но это простая формальность. Меня не только схватили на месте преступления, я к тому же еще во всем признался.
Коннот и я были друзьями много лет. Война разъединила нас. Через несколько лет после ее окончания мы снова встретились в Вашингтоне, но в наших отношениях появилась некоторая отчужденность. За это время он, как это говорится, нашел свое призвание. Он много и упорно над чем-то работал, но скрывал от меня, что это было такое. У меня, естественно, были свои заботы, но после того, как я с треском провалился по анатомии, они уже не имели никакого отношения к науке. Должен сказать, что к медицине я охладел уже давненько, с того самого дня, когда впервые попал в анатомический театр; трупов я не боялся, просто не было в этом ничего привлекательного.
Так я и не получил никакого академического звания, да и к чему оно сенатскому охраннику?
Как это и получилось, к примеру, с Ларри Коннотом. Мы с ним столкнулись как-то на улице, немного поболтали, потом он спросил, не могу ли я достать для него пропуск на предстоящие прения по внешней политике. На следующий день я сообщил ему по телефону, что с пропуском все в порядке.
Газеты сделали нас обоих героями. Они писали, как о чуде, что Ларри, упав плашмя на гранату, еще успел ее из-под себя вытащить и отбросить в такое место, где она, взорвавшись, никому не причинила вреда.
На следующий день вечером я его навестил. Он был очень рад моему приходу.
— Чепуха, Дик, не стоит говорить об этом. Я бросился вперед чисто инстинктивно, нам обоим повезло, и все тут.
— Газеты пишут: ты был просто великолепен, проделал все так молниеносно, что никто и не понял толком, как все это произошло.
Его маленькие глазки еще более сузились.
— Я был как раз между тобой и гранатой. Ты не мог броситься вперед ни мимо меня, ни надо мной, ни сквозь меня. И все же оказался лежащим на гранате.
Он продолжал молчать.
— И еще одно, Ларри. Она взорвалась прямо под тобой, тебя буквально приподняло взрывом. На тебе был непроницаемый для осколков жилет.
— Оставим «тот факт» в покое, дружище. Что произошло на самом деле?
Он снял очки и растерянно стал тереть себе глаза.
Ростом Ларри Коннот был вообще невелик, но никогда он не казался мне таким крошечным, как сейчас, когда он, сжавшись в маленький комочек в своем кресле, смотрел на меня такими глазами, как будто я был воплощением Немезиды.
Затем он рассмеялся, рассмеялся таким смехом почти счастливым смехом, что я вздрогнул от неожиданности.
— Ну ладно. Дик. К черту эту игру в прятки: я ведь потерял сознание, а у тебя глаза были открыты. Рано или поздно я все равно должен был бы кому-нибудь признаться. Почему не тебе в конце концов?
Из того, что я узнал, в этой моей прощальной записке я опущу всего лишь одну подробность, подробность, правда, весьма существенную. О ней не узнает никто и никогда. Не узнает от меня, во всяком случае.
Да, я не забыл. У меня еще сохранилось в памяти, как я беспощадно издевался над его бредовыми утверждениями и гипотезами и как он упрямо защищал их. Одна из них была особенно вздорной. Он начал как-то доказывать, что. В голове у меня все вдруг перемешалось.
Я сижу на краю металлической кровати. Матрацем служит второе одеяло, постеленное на ее стальные пружины. Не слишком удобно, но меня ждут еще большие неприятности.
Близится час, когда меня переведут в окружную тюрьму, а через некоторое время после этого я окажусь в камере смертников. Разумеется, сначала состоится судебная процедура, но это простая формальность. Меня не только схватили на месте преступления, я к тому же еще во всем признался.
Фредерик Пол. Собрание сочинений в 7 томах. Том 6.
Первый и второй романы цикла «Хичи».
Иллюстрация на обложке Б. Вальехо (в издании не указан).
Соавторство Фредерика Пола и его друга, одного из основателей жанра научной фантастики, — это и громкое литературное событие, и наше прощание с великим Артуром Кларком, создателем пророческой «Космической одиссеи» и множества других шедевров.
В 1637 году один француз оставил на полях книги пометку, будто бы ему удалось доказать некую теорему, — но само доказательство до нас не дошло. Множество лучших умов столетиями билось над этой загадкой, и только в двадцать первом веке молодой шри-ланкийский математик сумел найти элегантное решение Последней теоремы Ферма. Вот только как предъявить его общественности и получить заслуженные лавры, если гениальный ученый брошен без суда в тюрьму и даже подвергается пыткам?
Впервые на русском языке!
Я не Гамлет. Я слуга хозяина, по крайней мере назывался бы так, если бы был человеком. Но я не человек. Я компьютерная программа. Это почетное состояние, и я совсем не стыжусь его, особенно учитывая, что (как вы вскоре узнаете) я очень сложная программа, способная не только рассчитать прогрессию или подготовить сцену, но и процитировать стихи какого-нибудь забытого поэта двадцатого века.
Сейчас я начинаю готовить сцену. Меня зовут Альберт, и мое пристрастие – представления. Начну с представления самого себя.
Это был день, час мгновение весеннего равноденствия на Земле. и вдруг ближайшие звезды на мгновение погасли.
Целая их дюжина мигнула одновременно. Сверкающий Сириус и его сверхплотный спутник-карлик. Ярко-желтые близнецы Альфы Центавра. Тусклая красная точка Проксимы. далекие огоньки Эты Эридана и 70-А Змееносца. и само яркое Солнце.
Могучие космические моторы объявили о перерыве в своем вращении: в синтезе более крупных ядер из мелких, трансформации избытка массы в энергию, просачивании этой энергии сквозь слои бушующего газа, излучении энергии ядер в пространство.
Frederiсk Pohl. Gladiator-at-Law. 1955. 1986.
Лауреат премии Хьюго 1986 года в категории Best Short Story
Не так-то легко начинать. Я обдумал множество вариантов начала. Например, такой остроумный:
Вы обо мне не знаете, если не читали книги мистера Фреда Пола.
В основном он рассказывает верно. Кое-что исказил, но в главном все так и было.
Но мой друг информационная программа Альберт Эйнштейн утверждает, что литературные ассоциации мне не под силу, так что от гамбита типа Гекльберри Финн придется отказаться. И я решил начать с выражения обжигающего, опустошающего душу космического страха, который всегда (как также напоминает мне Альберт) служит частью моих обычных разговоров:
Это был не мой мир.
У нее были те же шелковистые волосы, тот же ласковый, нежный взгляд.
Я усадил Аришу в кресло, а сам присел рядом, на корточки, и стал гладить ее ладонь. Она смотрела на меня так, как может смотреть только любящая жена, с которой прожил не один год.
Мы просто сидели и молчали в тишине. Из открытого окна пахло весной, дул свежий ветер, трепал занавески…
Прошло почти полчаса.
– Ну, все, – я поднялся, – мне пора.
– Не уходи, – попросила она.
Грузовик класса «С» «Пахарь» вторые сутки шел в обычном пространстве-времени, приближаясь к цели своего назначения – планете Терра, четвертой в системе крупного «желтого карлика», отстоящего на шестьдесят два световых года от Солнца.
Экипаж по своему обыкновению торчал в рубке.
Почти полтора года Капитан с упрямством быка, преследующего незадачливого матадора, пытался отучить команду от этой, как он справедливо считал, дурной привычки.
Рыбе нужно плыть, мошке – кружиться у свечи, птице – лететь над землей, женщине нужно быть красивой. Именно поэтому женщины устраивают для себя конкурсы красоты. И, как есть рыбы, которые плавают быстрее других, как есть мошки, подлетающие к огню слишком близко, так есть женщины, которые в конкурсах красоты побеждают. К таким женщинам, несомненно, относилась и Эмма К.
В детстве Эмма была милой толстушкой, но, подрастая, она вытягивалась и худела (не без помощи диеты), и, когда в шестнадцать лет она завоевала титул первой красавицы города, ни одна из злых завистниц не могла оспаривать ее превосходство. Действительно, Эмма была неподражаема, казалось, она рождена для таких конкурсов. Давая телеинтервью на следующий день после победы, она очаровала весь персонал студии (молодого оператора еще месяц бросало то в жар, то в холод), очаровала и весь свой родной городок.
Эту историю мне рассказала древняя женщина по имени Ольга.
По долгу службы мне пришлось тогда провести несколько зимних месяцев в одной из северных деревень. На дом Ольги мне указали сразу же и предупредили, что там живет женщина, которой больше ста лет. Я пожелал узнать насколько больше и, получив очень разные ответы (от ста до двухсот, что было черезчур фантастическим вымыслом), впервые задумался о том, что же такое сто лет человеческой жизни, если даже цепкая и долгая память общины не может вместить их.
Джонкина сошла к морю. От каждого удара волны земля вздрагивала, как от взрыва бомбы. Солнце садилось коричневое от каменной пыли. Стояло гремящее безветрие. Каменные волны горами наваливались на берег, вскипали галечной пеной и бросали на сандалии брызги мелких остроугольных кристаллических обломков. Они двигались независимо от ветра, как сандалии, так и волны. Сандалии сделали еще шаг и остановились. Носок почесал лодыжку и повернулся к морю. Осколки волн величиной с кулак скатывались с каменных склонов и поднимали ликующий хоровой шум. В детстве Джонкина любила ходить по волнам, прыгать с гребня на гребень.
Ким Стэнли Робинсон, основываясь на существующих тенденциях, показывает свое видение возможных событий ближайшего будущего. Панорама, которую он рисует, охватывает все сферы: экономику, политику, технологии, экологию. И что особенно ценно – автор остается оптимистом и видит путь для спасения человечества.
Космос Аластера Рейнольдса – «британского Хайнлайна» – не ласков к тем, кто расселился по нему за несколько столетий, преодолев земную гравитацию. Здесь бушуют «звездные войны» между непримиримыми фракциями, на которые раскололось человечество. Здесь плавящая чума – мутация наномеханизмов-вирусов – привела в полнейший упадок высокотехнологичную колонию, достигшую благодаря этим же вирусам невероятного процветания. Здесь подстерегают добычу пиратские корабли с экипажами из генетически измененных животных, а торговцы-ультранавты – люди, добровольно превратившиеся в киборгов, – охотно возьмутся добыть для богатого сноба-коллекционера живое инопланетное чудовище…
Тринадцать мастерски написанных повестей и рассказов, тринадцать новых фрагментов гигантской таинственной мозаики, имя которой – «Пространство Откровения».
Большинство произведений, вошедших в эту книгу, на русском языке публикуются впервые.
Перевод с англ. Л.Брехмана
Существо было более семи футов ростом, и, когда оно ступило на мощеную камнем дорожку у дома Баффи, один из камней с хрустом раскололся на мелкие кусочки.
Баффи согласен был ждать. Он сразу узнал своего посетителя. Пришелец замер, затрепетал, исчез, но уже через мгновение появился вновь. Теперь в нем было примерно пять футов и два дюйма. Розовые зрачки его быстро и ритмично сокращались.
Ну что ж, действовали мы довольно быстро. Этот самый Ван-Пелт объявился в Пентагоне в четверг, а к следующему понедельнику отряд из ста тридцати пяти солдат с полным снаряжением под моей командой окружил берлогу старика.
Ему это не понравилось. Так я и предполагал. Как только грузовики въехали во двор, он вылетел из большого дома.
— Убирайтесь отсюда! Убирайтесь немедленно! Это частная собственность, а вы сюда врываетесь! Я этого не потерплю, слышите? Убирайтесь!
Девушка даже не шевельнулась.
Дэндиш почувствовал, как возбуждение наполняет все его существо. Как она доступна и беззащитна. Сейчас кто угодно мог бы сделать с ней что угодно, и она даже пальцем не смогла бы пошевелить. Ну, соответственно, и взаимности от нее ожидать было бы глупо. Даже не прикасаясь к ней, он прекрасно знал, что кожа ее тепла и суха. Жизнь полностью вернулась в ее тело, и через несколько минут она окончательно придет в себя.
«Это сейчас все кажется совсем простым, но понадобилось какое-то время, прежде чем кто-то додумался, что означают эти первые сигналы Олимпийцев. (Понятное дело, тогда еще Олимпийцами их не называли. Их и сейчас не называли бы так, если бы какое-то влияние имели священники, до сих пор считающие, что это чуть ли не святотатство. Ну а как, в конце концов, прикажете называть подобных богам существ с неба? Название принялось сразу же, а священникам оставалось только согласиться.) Не стану скрывать, что первым, кто расшифровал эти сигналы и приготовил ответ, был мой добрый приятель Флавий Сэмюэлус бен Сэмюэлус. Этот ответ мы и послали — тот самый ответ, что через четыре года проинформировал посылавших сигнал Олимпийцев, что их услыхали.»
Фредерик пол я это другое дело
Я сижу на краю металлической кровати. Матрацем служит второе одеяло, постеленное на ее стальные пружины. Не слишком удобно, но меня ждут еще большие неприятности.
Близится час, когда меня переведут в окружную тюрьму, а через некоторое время после этого я окажусь в камере смертников. Разумеется, сначала состоится судебная процедура, но это простая формальность. Меня не только схватили на месте преступления, я к тому же еще во всем признался.
Коннот и я были друзьями много лет. Война разъединила нас. Через несколько лет после ее окончания мы снова встретились в Вашингтоне, но в наших отношениях появилась некоторая отчужденность. За это время он, как это говорится, нашел свое призвание. Он много и упорно над чем-то работал, но скрывал от меня, что это было такое. У меня, естественно, были свои заботы, но после того, как я с треском провалился по анатомии, они уже не имели никакого отношения к науке. Должен сказать, что к медицине я охладел уже давненько, с того самого дня, когда впервые попал в анатомический театр; трупов я не боялся, просто не было в этом ничего привлекательного.
Так я и не получил никакого академического звания, да и к чему оно сенатскому охраннику?
Как это и получилось, к примеру, с Ларри Коннотом. Мы с ним столкнулись как-то на улице, немного поболтали, потом он спросил, не могу ли я достать для него пропуск на предстоящие прения по внешней политике. На следующий день я сообщил ему по телефону, что с пропуском все в порядке.
Газеты сделали нас обоих героями. Они писали, как о чуде, что Ларри, упав плашмя на гранату, еще успел ее из-под себя вытащить и отбросить в такое место, где она, взорвавшись, никому не причинила вреда.
На следующий день вечером я его навестил. Он был очень рад моему приходу.
— Чепуха, Дик, не стоит говорить об этом. Я бросился вперед чисто инстинктивно, нам обоим повезло, и все тут.
— Газеты пишут: ты был просто великолепен, проделал все так молниеносно, что никто и не понял толком, как все это произошло.
Его маленькие глазки еще более сузились.
— Я был как раз между тобой и гранатой. Ты не мог броситься вперед ни мимо меня, ни надо мной, ни сквозь меня. И все же оказался лежащим на гранате.
Он продолжал молчать.
— И еще одно, Ларри. Она взорвалась прямо под тобой, тебя буквально приподняло взрывом. На тебе был непроницаемый для осколков жилет.
— Оставим «тот факт» в покое, дружище. Что произошло на самом деле?
Он снял очки и растерянно стал тереть себе глаза.
Ростом Ларри Коннот был вообще невелик, но никогда он не казался мне таким крошечным, как сейчас, когда он, сжавшись в маленький комочек в своем кресле, смотрел на меня такими глазами, как будто я был воплощением Немезиды.
Затем он рассмеялся, рассмеялся таким смехом почти счастливым смехом, что я вздрогнул от неожиданности.
— Ну ладно. Дик. К черту эту игру в прятки: я ведь потерял сознание, а у тебя глаза были открыты. Рано или поздно я все равно должен был бы кому-нибудь признаться. Почему не тебе в конце концов?
Из того, что я узнал, в этой моей прощальной записке я опущу всего лишь одну подробность, подробность, правда, весьма существенную. О ней не узнает никто и никогда. Не узнает от меня, во всяком случае.
Да, я не забыл. У меня еще сохранилось в памяти, как я беспощадно издевался над его бредовыми утверждениями и гипотезами и как он упрямо защищал их. Одна из них была особенно вздорной. Он начал как-то доказывать, что. В голове у меня все вдруг перемешалось.
Я не мешал ему думать. Мне самому нужно было собраться с мыслями.
Какой-то необыкновенный оттенок в его голосе и в выражении его глаз заставил меня почувствовать, что он действительно вырвал у природы какую-то великую тайну. На этот раз я поверил бы ему, даже если не было бы вчерашнего инцидента в сенате.
Фредерик Пол «Я — это другое дело»
Я — это другое дело
Другие названия: Сила мысли
Язык написания: английский
также в журнале «Квант» № 2 за 1991 год
Издания на иностранных языках:
Нисколько не веселая история. Даже не хочется «заглядывать в себя», чтобы поразмыслить на эту тему.
Тайна, которую знают двое — уже не тайна. Знай этот афоризм некто Лоренс Коннот, глядишь, и остался бы в живых.
Несмотря на малую форму, рассказ дает немало пищи для размышления, сконцентрированной в нескольких заключительных абзацах. Хотя на поверку это одна из многих историй про обладание неким артефактом и знаниями, который дает всемогущество, абсолютную силу, власть и то, к чему приводит, если он попадает не в те руки. Только вместо, например, Кольца Всевластия есть записки и расчеты, позволяющие человеку обладать удивительными способностями. Каждый считает себя более достойным, не замечая, что на пути к обладанию знаниями постоянно летят с плеч чьи-то головы. Так что, учитывая противопоставление между «Обладать знаниями, чтобы спасти других людей» и «Настолько желать обладать знаниями, что не остановится даже перед убийством», то финал рассказа выглядит весьма печальным. Особенно, если учесть, что эти расчеты так и не были сожжены или уничтожены.
Всматриваясь в рассказ более детально, видны сюжетные дыры, прорехи, так что складывается впечатление, что рассказ наспех скроен, однако он ценен как раз не сюжетом.
Мне рассказ не понравился. Слишком прямолинейно, грубо, беззубо и от этого недостоверно, неправдоподобно.
Как минимум три момента вызывают сомнение:
1) Убийство друга ради того, чтобы тот не остался единственным обладателем сверхъестественных способностей. Хорош друг — запросто так врезал сзади по темечку, а потом ещё и добил выстрелом в горло. Без предупреждений, без разговоров и убеждений. М-да, что за чудовище?
2) Если друг обладал такими супер-пупер способностями, зачем он обратился за помощью? Он сам запросто мог проникнуть туда, куда нужно. И более эффективно обезвредил бы террористов.
3) Обладая суперспособностями, человек никак не обезопасил себя. Легко так рассказывает о них, нисколько не предвидя полученного в итоге удара по голове.
Этическая сторона вопроса также не выдерживает критики. Человек овладевает сверхъестественными способностями, другой решает, что тот недостоин этого. Убивает уникума и единолично завладевает тайными знаниями. Но убив друга, разве не лишается он морального права обладать артефактными знаниями? Может ли убийца (да ещё и друга) считаться достойным дара? Автор как-то обходит этот вопрос и добивает и без того хилый, откровенно слабый рассказ.
А мне рассказ показался слабым. Или даже каким-то явно упрощённым. Такое ощущение складывалось, что он специально создавался «под размер», и будь он немного больше, объемней (не только по размеру) – вышло бы неплохо. Но… Очень всё плоско. И в плане идей (научной – эта формула позволяющая человеку творить такие чудеса), как-то слишком уж по-детски, по-моему. Понятно, конечно, что главное тут не это – а та моральная сторона, поднятая автором в конце, хотя и она, по-моему, не очень оригинальна. Да и, кстати, мне было весьма непонятно, зачем такому всесильному человеку просить возможности попасть на политические прения, да ещё и бросаться на гранату (хотя он может «вынуть пулю из ружейного дула») – эдак и выдать свои способности можно было. Единственно понравилась последняя фраза, которая очень неплохо меняла половину рассказа – ту мотивировку главного героя, и давала подумать о том, что участь его может оказаться не такой уж и печальной… Но и всё-таки запомнилось. Может рассказ и не особо понравился, но всё-таки запомнился.
Интересный рассказ, потому что заставляет задуматься. Кто прав, кто виноват.
Проблема абсолютной власти — да можно ли вообще ее адекватно разрешить? Концовка многозначительна. Похоже, властелин мира уже определен.