в ходасевич написал в эмиграции художественную биографию
Владислав Ходасевич
Биография
Владислава Ходасевича называют одним из наиболее талантливых авторов «белой» эмиграции. Его творческое наследие исчисляется пятью поэтическими сборниками, десятками критических статей, биографиями знаменитых людей. Подобно Марине Цветаевой, Зинаиде Гиппиус и Дмитрию Мережковскому, Владислав Фелицианович увековечивал в стихотворениях свой грустный жизненный путь, полный болезней и разочарований.
Детство и юность
Поэт родился 28 мая 1886 года в Москве, тогда еще в Российской империи. Его детство прошло в достаточно обеспеченной семье Фелициана Ивановича Ходасевича, поляка по национальности и фотографа по роду деятельности, и еврейки Софьи Яковлевны (в девичестве Брафман).
14 июня 1939 года в Париже умер русский поэт, критик, мемуарист и историк литературы Владислав Ходасевич. Мать поэта.
Весомая разница в возрасте (21 год) не помешала Владиславу Ходасевичу иметь близкие отношения со старшим братом Михаилом, прославленным адвокатом. Они даже жили вместе в 1904–1910 годах, пока поэт учился в Московском университете (сейчас МГУ им. М. В. Ломоносова).
Кстати, именно на брата равнялся юноша, когда поступал на юридический факультет. На поверку избранная профессия оказалась скучной. Осенью 1905 года он перевелся на историко-филологический факультет, но проснувшийся литературный талант и здесь не позволил проявить себя. В итоге у Владислава Фелициановича есть только общее образование 3-й Московской гимназии.
Личная жизнь
Будучи творческим человеком, Владислав Ходасевич часто влюблялся, да и его любили. Ведь, судя по фотографиям, поэт был пусть и худощавым, но обаятельным мужчиной. Его личная жизнь похожа на качели — за головокружительными романами следовали разочарование и беспробудное пьянство.
Первой серьезной увлеченностью стала Марина Эрастовна Рындина, «писаная красавица Москвы». Она согласилась стать женой поэта 17 апреля 1905 года, а в преддверии Нового 1908-го объявила о разрыве.
Брешь, которую оставила Марина Рындина, Владислав Ходасевич стремился заделать случайными связями и мимолетными романами. В 1910–1911 годах он встречался с Евгенией Владимировной Муратовой — бывшей супругой писателя и искусствоведа Павла Павловича Муратова, а затем с Анной Ивановной Чулковой-Гренцион.
Владислав Ходасевич и Нина Берберова / «Еврейская панорама»
Любовные терзания сопровождались трагическими событиями — с разницей в несколько месяцев в 1911 году умерли оба родителя Ходасевича. Это напомнило поэту, насколько жизнь скоротечна, поэтому он бросил алкоголь и задумался о семье. В 1913-м Владислав Фелицианович сыграл свадьбу с Чулковой-Гренцион.
Самой верной женщиной в жизни Ходасевича была Нина Николаевна Берберова, поэтесса. Они познакомились в декабре 1921 года и без памяти влюбились, но законными супругами так и не стали. Вместе пережили эмиграцию и остались добрыми друзьями, расставшись в апреле 1932-го.
Последней любовью Ходасевича стала Ольга Борисовна Марголина, еврейка. Их свадьба состоялась в 1933 году.
Детей после себя поэт не оставил.
Творчество
Ходасевича сделал популярным первый сборник «Молодость» (1908). Большинство стихов, например, «За снегами», «Цветку Ивановой ночи», «Кольца», были посвящены Марине Рындиной. Тонкая и свежая поэзия привлекла издателей, и поэтому в последующие годы Владислав Фелицианович был занят литературным трудом — переводил произведения с еврейского на русский, писал критические статьи и фельетоны.
К моменту выхода второго сборника «Счастливый домик» (1914) Ходасевича считали многообещающим русским автором. Его приглашали работать в ведущих газетах «Русские ведомости», «Утро России», «Новая жизнь». Поэт старался не упускать возможности, печатался везде.
Политические события 1917 года Владислав Ходасевич воспринял восторженно и даже думал примкнуть к большевикам после Октябрьской революции. Но вовремя понял — с литературой придется завязать. Окончательно сделав выбор, выпустил сборник «Путем зерна» (1920). Он открывается одноименным стихотворением, в котором так написано о 1917 годе:
«И ты, моя страна, и ты, ее народ
Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год».
Тогда ни Владислав Ходасевич, ни его супруга Нина Берберова не подразумевали, что Россия стоит на пороге нового строя. Отправляясь в путешествие в Берлин в 1922 году, супруги не представляли, что дорога на родину им отныне закрыта. В 1925-м они окончательно иммигрировали в Париж.
Впрочем, если бы не изгнание, поэты не познакомились бы со своими великими современниками — яркими представителями акмеизма Анной Ахматовой и Николаем Гумилевым, а также символистами Зинаидой Гиппиус и Андреем Белым.
Последней книгой Ходасевича, изданной при его жизни в России, стал сборник «Тяжелая лира» (1922). В нем содержатся стихотворения «Музыка», «Психея! Бедная моя. », «На тускнеющие шпили. », «Баллада» и другие.
Поэтический путь Ходасевича завершило «Собрание стихов» (1927), куда, помимо уже имеющихся произведений, входили цикл «Европейская ночь» и новые стихотворения «Надо мной в лазури ясной. », «Памяти кота Мурра», «Перед зеркалом», «Памятник», измененный «Акробат» и пр.
Владислав Ходасевич и Ольга Марголина-Ходасевич. 1938 г.
К закату жизни Владислав Фелицианович накопил десятки «досье» на коллег-литераторов — Максима Горького, Дмитрия Мережковского, Зинаиду Гиппиус. Он хотел написать их биографии. Отличным примером стала книга «Державин» (1931).
Затем Ходасевич, будучи пушкинистом, стремился правдиво рассказать историю Александра Пушкина. Но понял, что сбор и обработка материала займут как минимум 2-3 года, поэтому отказался от столь глобальной идеи. В качестве альтернативы в его библиографии появилось эссе «О Пушкине» (1937).
Нашлось в творчестве Ходасевича место и для себя. Приоткрыть завесу тайны, покрывавшую жизнь поэта, помогают мемуары «Белый коридор» (1937) и «Некрополь. Воспоминания» (1939).
Смерть
Владислав Ходасевич не отличался крепким здоровьем: в 1910–1911 годах его мучила легочная недостаточность, в 1916–1917 годах — туберкулез позвоночника, а в 1920-м — фурункулез. Виной тому не только слабый иммунитет, но и исторические декорации. Во время Гражданской войны, например, поэт голодал и жил в таких убогих условиях, что постоянно мерз.
На закате 1930-х годов состояние здоровья Владислава Фелициановича стремительно ухудшалось. Поэт исхудал, не мог принимать пищу, мучился спазмами в области желудка. Врачи — ни русские, ни французские — не могли определить диагноз, склонялись к онкологии или болезни кишечника. Но настойчиво рекомендовали провести операцию.
Ходасевича прооперировали 13 июня 1939 года в госпитале Бруссэ. Он умер на следующий день, не приходя в сознание. Причиной смерти послужила болезнь, которую не определил ни один врач, — камни в желчном пузыре.
Прощались с поэтом всей «белой» эмиграцией в греко-католическом храме Святой троицы. Тело его покоится в предместье Парижа — на кладбище Булонь-Биянкур, где даже к тому времени было достаточно русских могил.
В. Ходасевич. Поэт и мемуарист
Панорама архивных записей со старых пленок. О Владиславе Ходасевиче размышляют Владимир Вейдле, Александр Галич, Борис Парамонов, Нина Берберова
1976 год. У микрофона свободы парижский критик и историк Владимир Васильевич Вейдле.
Была туманна и безвестна,
Мерцала в лунной вышине,
Но воплощенной и телесной
Теперь являться стала мне.
И вот, среди беседы чинной,
Я вдруг, с растерянным лицом,
Снимаю волос тонкий, длинный,
Забытый на плече моем.
Тут гость из-за стакана чаю
Хитро косится на меня,
А я смотрю и понимаю,
Тихонько ложечкой звеня.
Блажен, кто завлечен мечтою,
Безвыходный, дремучий сон,
И там, внезапно сам собою
В нездешнем счастье уличен.
Сижу, освещаемый сверху,
Я в комнате круглой моей.
Размякла и раскисла, и размокла,
От сырости так тяжело вздохнуть,
Мы в тротуары смотримся как в стекла,
Мы смотрим в небо, в небе дождь и муть.
Не чудно ли, в затоптанном и низком,
Свой горний лик мы нынче обрели,
А там, на небе, близком, слишком близком,
Все только то, что есть и у земли.
Хожу и в ужасе внимаю
Шум, не внимаемый никем,
Руками уши зажимаю,
Все тот же звук, а между тем,
О, если бы вы знали сами,
Европы темные сыны,
Какими вы еще лучами
Разве что нынче написал бы Ходасевич не «темные сыны», а «жалкие сыны». А России жалким и темным сынам так полвека все и не дают узнать пророческого ее поэта. Те не дают, кто изо всех сил жалкими и темными силятся их сделать.
Иван Толстой: Александр Галич. Выступление 1976 года.
Леди долго руки мыла,
Леди часто руки терла,
Эта леди не забыла
Леди, леди, вы как птица,
На бессонном бьетесь ложе,
Триста лет уж вам не спится,
Мне лет пять не спится тоже.
Странник идет, опираясь на посох,
Мне, почему-то, вспомнилась ты,
Едет коляска на красных колесах,
Мне непременно вспомнишься ты.
И кончается это стихотворение так:
Вечером лампу зажгут в коридоре,
Мне, как обычно, вспомнишься ты,
где бы я ни был, на суше на море
Стихотворение это, как я его прочел и понял, посвящено не женщине. Это не любовные стихи. Это стихи о родине, о России. Это удивительный феномен, поэт, который писал когда-то в той же книге «Европейская ночь» по трагичности, по горестности, просто необыкновенные стихи.
Я, я, я, что за странное слово?
Разве мама любила такого,
И всезнающего, как змея?
Разве мальчик в Останкине летом
Танцевавший на детских балах,
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам,
Отвращение, злобу и страх.
Разве тот, кто в полночные споры,
Всю мальчишечью вкладывал прыть,
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?
Нет, меня не пантера прыжками,
На парижский чердак загнала,
И Вергилия нет за плечами,
Только есть одиночество, в раме
Говорящего правду стекла.
Иван Толстой: И последний архивный отрывок. Вдова поэта Нина Берберова. Ее выступление было записано в Нью-Йорке в 1961 году. Передачу вел писатель Владимир Юрасов.
Владимир Юрасов: Говорит радиостанция Свобода. У микрофона Владимир Юрасов. Рядом о мной в студии сегодняшний гость радиостанции Свобода, известная русская писательница Нина Николаевна Берберова. Нина Николаевна, русская зарубежная литература получила новую книгу, благодаря вам. Книгу собрания стихов поэта Ходасевича. Расскажите, пожалуйста, об этой книге нам.
Нина Берберова: Книга только что вышла в Мюнхене. Это собрание стихов Владислава Ходасевича, который родился в 1886 году и умер в 1939-м. В ней 240 страниц и, кроме стихов, которые занимают, конечно, большую часть книги, стихи с 1913 по 1939 год, еще есть комментарии, сделанные лично Ходасевичем к своим стихам, есть две фотографии, из которых одна чрезвычайно редкая, просто уника. И библиография, и краткая биография.
Владимир Юрасов: Нина Николаевна, а не можете ли вы рассказать подробнее о поэте Ходасевиче. Потому что в Советском Союзе среди литературных кругов его поэзию знают, но, главным образом, поэзию первого периода, до 1922 года. А эмигрантского периода очень немногие знают.
Нина Берберова: Его можно причислить к последним символистам, но он сочетает в себе и русский классицизм в пушкинской традиции. Он выпустил несколько книг, еще в России, а в 1927 году, в Париже вышел сборник его стихов уже более объемистый. Да, его в Советском Союзе знали, и он каким-то образом очень тесно связан с первыми годами после революции. Когда жилось тяжело, времена военного коммунизма, голода, холода и всяких испытаний. У него много стихов этого периода и об этом периоде. У него есть поэма «Соррентинские фотографии», которая была написана в Сорренто, когда он гостил у Горького. Он там жил три зимы.
Владимир Юрасов: Какие годы?
Иван Толстой: Передачу продолжает выпуск «Русских вопросов». Борис Парамонов.
Но все же этого рода деятельность при всем ее достоинстве была всего лишь прокормом. Подвизался Ходасевич также не поле пушкинистики, но здесь его работа оставила по себе скорее славу двусмысленную. Знатоки, впрочем, хвалят его книгу «Державин».
За исключением всего этого остаются стихи и мемуары. Мемуаристика Ходасевича обладает высокими достоинствами, можно с большой долей вероятности сказать, что это как раз то, чем Ходасевич останется в литературе. Она собрана в два цикла: «Некрополь», книга, вышедшая еще при жизни Ходасевича, и «Белый коридор», воспоминания о первых годах советской власти. Ядро этой второй книги — главы о тогдашних большевистских вождях и их бытии. Особенно удался портрет Ольги Давыдовны Каменевой, жены Каменева и сестры Троцкого. Если кто-то не читал этих мемуаров (дико подумать, что такие люди есть), то для них тут же надо заявить: не ждите сенсаций, никаких тайн мадридского двора не будет. Летописание тогдашних большевиков у Ходасевича поражает другим — исключительной бытовой точностью, шире — мастерской социально-культурной характеристикой. Понят, увиден и нам показан тип раннего большевика, радикального русского интеллигента второго сорта.
Мемуары Ходасевича отличаются той особенностью, которая всегда пленяет, коль она существует, — неоспоримостью подлинности. Правду, ее как-то всегда видишь и узнаешь. Кстати, как и ложь. Как пример последней можно взять мемуарные писания бесстыднейшего враля Георгия Иванова. Сравните, как описывает тот и другой ту же Ольгу Давыдовну Каменеву: у Иванова она чуть ли не Нана большевистская, такая фифа с идеальным маникюром, а у Ходасевича то, чем она по всей вероятности и была — унылая канцеляристка с незаконченным средним образованием. Или чего стоит у Ходасевича Луначарский, изображающий вой кота на чтении пьесы Рукавишникова. После этих мемуаров от Луначарского не остается ничего. Разговоры о просвещенном наркоме, бывшим добрым пастырем советских артистов, вроде тех, что вел Эренбург, обесцениваются совершенно.
После Ходасевича напрашивается формула о первых коммунистах: зубные техники, игрою случая вылезшие в вожди. Какой-нибудь Демьян Бедный, умевший хотя бы рифмовать, ни ихнем фоне глядит гигантом. Вообще, чтение мемуаров Ходасевича заставляет окончательно расстаться с мифом о советских 20-х годах, бывших якобы эрой всяческого духовного и артистического цветения. Этот миф разоблачала Надежда Яковлевна Мандельштам, но она делала это задним числом, а у Ходасевича почти дневниковые записи. Вы начинаете понимать, что эволюция большевизма, коли можно говорить о таковой, шла не от худшего к лучшему, вот этот самый миф о хорошем Ленине и дурном Сталине, а наоборот от худшего к менее худшему. Что, например, годы 1918-21 были много хуже годов 1937-39-го. Возьмем, к примеру, мемуарный очерк «Поездка в Порхов», напечатанный Ходасевичем в 1935 году.
В общем, можно сказать, что в мемуарах Ходасевича, этого по слухам злого человека, больше юмора, чем злости. А вот доказательство, пожалуй, из сильнейших — его воспоминания о Горьком, четыре текста. Горький умер в 1936 году, заставив всех изрядно подзабыть когда-то сложившуюся легенду о его чуть ли не эмиграции, о его чуть ли не враждебности к большевикам. В эти 5-6 лет до смерти Горький успел себя запятнать, другое слово трудно подыскать, каким-то совсем уж бесстыдным сотрудничеством с большевиками. Его публицистика этих лет ужасна. Можно сказать, что он был больший роялист, чем король, больший сталинист, чем Сталин. Другими словами, у эмигрантского писателя были все основания написать о Горьком дурно. Но ничего такого мы не находим у Ходасевича, он остался в рамках бытовой, житейской, биографической характеристики. Горький предстает у него вполне приличным человеком, да, по всей вероятности, он и был таким. Но Ходасевич очень тонко подметил и точно написал об одной человеческой особенности Горького, из которой при желании можно извлечь всю его достаточно опасную философию, — о его совершенно иррациональной любви ко лжи или, мягче, к приукрашиванию действительности. Это был системообразующий элемент горьковского мировоззрения. Отсюда его симпатии к социальным мифам вроде коммунизма, отсюда же и пресловутый метод социалистического реализма, присущего самому Горькому не как писателю, а как идеологу и мифотворцу. Такого углубления горьковской характеристики у Ходасевича нет, он остался в рамках биографического очерка, запечатлев облик, скорее, симпатичного усатого дядьки со всеми его слабостями, вроде любви к дурачку-сыну. Судя по всему, Горький не интересовал Ходасевича как художник, отсюда этот тон доброжелательной нейтральности. В литературе им нечего было делить.
Но вот пример пристрастного суждения Ходасевича-художника о другом художнике, печально знаменитая его статья о Маяковском, в первом варианте называвшаяся «Декольтированная лошадь». Статья чудовищно несправедливая с самого начала, с первых слов.
Диктор: Представьте себе лошадь, изображающую старую англичанку. В дамской шляпке, с цветами и перьями, в розовом платье, с короткими рукавами и с розовым рюшем вокруг гигантского вороного декольтэ, она ходит на задних ногах, нелепо вытягивая бесконечную шею и скаля желтые зубы.
Борис Парамонов: Как все это неточно, как все это не так. Вот тут злость действительно у Ходасевича чувствуется, и источник ее понятен — поэтическое соперничество, преходящее в аффект. А в состоянии аффекта человек склонен говорить и делать несправедливости, совершать промашки. Ходасевич даже внешность Маяковского постарался снизить, тогда как всем известно, что Маяковский был человек внешне, физически красивый. И этот случай не единственный у Ходасевича. Известно его несправедливое отношение к Пастернаку, какое-то, я бы сказал, злокачественное замалчивание. И как же до обидного просто это объясняется. Объяснение в одном письме Пастернака Сергею Боброву от 17 января 1923 года.
Диктор: Ходасевич, спервоначала подарив меня проницательностью “равного”, вдруг по прочтении Колина отзыва в “Нови”, стал непроницаемою для меня стеной с той самой минуты, как на вопрос об Асееве я ему ответил в том единственном духе, в каком я и ты привыкли говорить об этом поэте.
Борис Парамонов: Дело в том, что Асеев напечатал в журнале «Красная новь» негативный отзыв на книгу Ходасевича «Счастливый домик». После этого остракизму последнего подверглись даже люди, осмеивавшиеся об Асееве говорить хорошо. По-моему, это говорит не только о злобности характера, но и о его мелкости. Еще раз о том же. Причиной ходасевичевой злобности была неуверенность в себе как в поэте. Я знаю, что у него есть защитники, среди них, например, Набоков, написавший после его смерти следующее.
Диктор: Крупнейший поэт нашего времени, литературный потомок Пушкина по тютчевской линии, он останется гордостью русской поэзии, пока жива последняя память о ней. В России и талант не спасает; в изгнании спасает только талант. Найдутся, вероятно, и такие, которых на первых порах озадачит его посмертная слава.
Борис Парамонов: Это сильное преувеличение, извинительное разве только по случаю смерти. Вообще, капризнику Набокову не следует слишком доверять в его литературных оценках. Ходасевич, видите ли, великий поэт, а Достоевский и Фолкнер — дерьмо. Мы знаем и другие оценки Ходасевича-поэта. Убийственнейшая из них принадлежит Святополку-Мирскому, напечатавшему в первом номере журнала «Версты» за 1926 год такое суждение.
Диктор: Гиппиус и Ходасевич — достоевщина, прошедшая через реторты всех раннесимволистских софистик. Но все же Зинаида Гиппиус настолько выше Ходасевича, настолько «Господа Головлевы» выше Леонида Андреева. Ходасевич маленький Баратынский из подполья, любимый поэт всех тех, кто не любит поэзии.
Борис Парамонов: В том же номере» «Верст» есть и другие суждения Святополка-Мирского, например: «Бунин — редкое явление большого дара, не связанного с большой личностью». Или о «Крысолове» Цветаевой: «Отыскался след Тарасов. Это патент на благородство сегодняшней русской поэзии». Видя такие безошибочные попадания, начинаешь верить и отзыву о Ходасевиче. Я это к тому говорю, что хочу подтвердить авторитетом крупного знатока и ценителя русской литературы собственное скромное неприятие Ходасевича. Его каноническое собрание, им самим составленное из трех последних книг, оставляет меня равнодушным. Хороши не более полудюжины-десятка стихов. Вот это и есть разница между большим поэтом и поэтом посредственным. У Пастернака или Мандельштама все стихи хороши, у Ходасевича несколько. Мне нравятся обе баллады — советская и парижская, нравится берлинская, другое про Берлин с концовкой «И грубый день встает из-за домов над мачехой российских городов», еще несколько.
Причина поэтической неудачи Ходасевича мне видится в самой его установке, которую он же объяснил в известных строчках: «И каждый стих гоня сквозь прозу, выламывая каждую строку, привил-таки классическую розу к советскому дичку». Ничего он не привил. Эта операция удалась разве что позднему воронежскому Мандельштаму. Сама эта установка была неправильной, эклектичной, она не позволяла сказать что-то действительно новое, произвести революцию в поэзии, как это сделал Маяковский. У Ходасевича дички отдельно, розы отдельно, и розы эти подчас невыносимы, к примеру, стихотворение «Лида», какая-то совершенно неуместная стилизация Пушкина, причем Пушкина раннего, лицейского. Читая эти стихи, убеждаешься в правоте Шкловского, написавшего однажды, что Ходасевич заполняет чужую форму словесным гартом. Гарт — это сплав, употреблявшийся в типографиях, где набор шел не словами, а строчками. В данном случае, в данном контексте это образ механической работы, штамповки.
Остается сказать несколько слов о Ходасевиче как пушкинисте. Я этим вопросом специально не занимался, но однажды, читая одну из книг известного историка и пушкиниста Павла Щеголева, кажется, она называлась «Пушкин и мужики», напал на интересный сюжет из тогдашних 20-х годов пушкинистики. Впрочем, передам тот сюжет словами Ирины Сурат, автора книги «Ходасевич-пушкинист». Речь идет о работе Ходасевича над пушкинской «Русалкой».
Диктор: Суть исследований Ходасевича сводится к тому, что Пушкин в этой незавершенной драме, в ее сюжете и центральных образах скрыл, спрятал, зашифровал свою любовную историю, свой крепостной роман в Михайловском, следы которого остались в воспоминаниях Пущина и в переписке Пушкина с Вяземским в апреле-мае 1826 года. Сопоставив этот небогатый фактический материал с мотивами драмы, Ходасевич пришел к выводу, что муки совести за судьбу соблазненной девушки и ее ребенка побудили Пушкина взяться за переработку «Днепровской русалки» Краснопольского и создать автобиографическое произведение, вместив в его сюжетную раму события собственной жизни. По поводу пушкинского автобиографизма вообще и в связи с «Русалкой», в частности, разгорелась в печати полемика, не утихавшая несколько лет. Щеголеву, обнаружившему новый, неизвестный Ходасевичу фактический материал, удалось доказательно опровергнуть факты, достроенные, вычисленные Ходасевичем из текста драмы. Оказалось, что крепостная возлюбленная Пушкина — это Ольга Калашникова, дочь бывшего управляющего сначала в Михайловском, затем в Болдине. Щеголев выяснил, что она вовсе не утопилась с горя, как предполагал Ходасевич, а получила от Пушкина вольную и сохранила с ним хорошие доверительные отношения. Поздние исследователи «Русалки» отвергли эту идею Ходасевича, и в историю пушкинистики она вошла скорее как курьез, как пример наивного биографизма. Хотя сам Ходасевич вынужден был не раз объяснять впоследствии, что его неправильно поняли.
Борис Парамонов: А что значит неправильно поняли, если он говорил, что девица утопилась, а она оказалась жива и родила здорового ребенка. Я вспоминаю из Щеголева, что ее и замуж удачно выдали. Я понимаю, что юбилейной, то есть торжественно-славословной передачи о Ходасевиче у меня не вышло, как-то не дает он для этого основания. Вымучивать же из себя хвалу, когда не чувствуешь любви к предмету таковой, не стоит, все равно ничего хорошего из этого не получится. Но все же сказать о Ходасевиче, конечно, надо было. Надо помнить его хотя бы так, как он помнил тещу Демьяна Бедного. Он заслуживает место в русском некрополе. Некрополь значит «город мертвых».
Иван Толстой: И в завершении стихи Владислава Ходасевича читает Юлиан Панич. Архив Свободы, 1976 год.
Юлиан Панич: 26 мая 1936 года.
Слезы Рахили.
Мир земле вечерней и грешной!
Блещут лужи, перила, стекла.
Под дождем я иду неспешно,
Мокры плечи, и шляпа промокла.
Нынче все мы стали бездомны,
Словно вечно бродягами были,
И поет нам дождь неуемный
Про древние слезы Рахили.
Пусть потомки с гордой любовью
Про дедов легенды сложат —
В нашем сердце грехом и кровью
Каждый день отмечен и прожит.
Горе нам, что по воле Божьей
В страшный час сей мир посетили!
На щеках у старухи прохожей —
Горючие слезы Рахили.
Не приму ни чести, ни славы,
Если вот, на прошлой неделе,
Ей прислали клочок кровавый
Заскорузлой солдатской шинели.
Ах, под нашей тяжелой ношей
Сколько б песен мы ни сложили —
Лишь один есть припев хороший:
Неутешные слезы Рахили!
Иван Толстой: И вот теперь, 16 лет спустя, дополним старую передачу некоторыми архивными документами, обретенными за эти годы. Они относятся к пушкиноведческим интересам Ходасевича.
Он приходил к пониманию, что его книга, по сути, никому не нужна, что в Россию она не попадет, что финансового, отчаянного, положения она не поправит. Зачем тогда ее писать?
Перу Лозинского принадлежат и «Программы по русскому языку для внешкольного обучения», и «История русской литературы от ее истоков до наших дней», выпущенная по-французски в соавторстве с Модестом Гофманом и Константином Мочульским.
Chateau de Prieure a Baillon Asniers sur Oise (S&O)
Милостивый Государь Григорий Леонидович! Честь имею сообщить, что сего дня полученные произведения блистательного пера Вашего исторгли обильные слезы возхищения из очей моих. Самую мысль что-либо возразить на драгоценные сии строки почел бы я не иначе как святотатством.
При сей оказии дерзаю присовокупить, что мудрые мысли, кои набросать было Вам благоугодно в предыдущем Письме Вашем, проникли в самое мое сердце. Покойный генерал-аншеф Абрам Петрович Ганнибал родом был из той части Абиссинии, где ефиопы в глубокой древности смешались с иудеями. Многие родичи славного сего места и по сей день исповедают веру иудейскую.
О чем шумите вы, фашисты, по Европам?
Зачем анафемой грозите ефиопам?
Прошу прощения Вашего, что пишу на листах, из тетради извлеченных: в убогой деревне, где я почию есмь (и пребуду до 31 числа сего месяца) почтовой бумаги не сыскалось. С чем и имею честь быть,
Ваш покорный слуга и усерднейший почитатель,
1935 года, августа 22 дня.
Иван Толстой: И на этом мы заканчиваем программу «Час Ходасевича», приуроченную ко дню его памяти – 14-му июня. Звучали записи из архива Свободы.
Радио Свобода © 2015 RFE/RL, Inc. | Все права защищены