в постели с кобелем истории
В постели с кобелем истории
Когда в семье моей сестры появился щенок боксёра по имени Симона, было такое впечатление, что у них родился третий ребёнок, который даже и не собирается становиться взрослым.
Через пару лет сестра решила, что ее ненаглядная боксёрша созрела для материнства. На семейном совете постановили взять на время какую-нибудь маленькую собачку, чтобы будущая мамаша поиграла с ней в «дочки-матери» и тем самым развила в себе инстинкт заботы. Надо же было мне гостить у родных именно в это время!
В прихожей нас встретил целый выводок уморительных длинношерстных такс.
Пока сестра с хозяйкой мини-питомника решали, кто из «детей» будет временным приемышем нашей «невесты», я забавлялась с этой весёлой компанией и постепенно попадала под власть необыкновенного очарования, которым обладает всякое уродство, не осознающее своей некрасивости. Животных я люблю с детства, просто не люблю хлопоты, связанные с их содержанием, поэтому с удовольствием принялась играть роль собачьей хозяйки, не подозревая, как эта игра изменит мою жизнь.
…Бой (так звали щенка) ехал у меня на руках и весьма активно знакомился. Он облизал мне лицо, нежно покусал за нос, попытался влезть на голову, при этом оборвал пуговицу на блузке, сконфузился и затих.
Щенок встретил «хозяйку дома» в штыки. Он злобно рычал, не подпуская ее ко мне даже на расстояние вытянутой руки, и категорически отказался быть опекаемым.
Ночью пёсик улегся рядом с моим лицом и срывался с места со звонким лаем, даже если бедная боксёрша просто ворочалась у себя на подстилке.
Он злобно рычал, не подпуская ее ко мне даже на расстояние вытянутой руки, и категорически отказался быть опекаемым.
Терпение Симоны иссякло, когда Бой, защищая меня от одному ему ведомой опасности, вцепился суке в морду и повис у нее на брылях, как коричневая волосатая сосиска. О, сколько было визга, жалоб, вытья, когда Сима проявила ответную агрессию! И это в 5 часов утра!
На работу хозяева ушли невыспавшимися, но со смехом, а меня отправили сдать обратно «экспериментальный образец» сукина сына.
По возвращении домой Бой стал чахнуть. Он отказывался от пищи, лежал под дверью и уже не приветствовал каждого входящего радостными подскоками на коротеньких лапах. Обнюхав ноги и убедившись, что это не та, за кого он целую ночь рисковал жизнью, щенок печально плёлся прочь. На третий день владелица питомника сдалась, позвонила мне и предложила купить породистого пёсика за бесценок или хотя бы навестить его.
Ни о какой покупке я и не помышляла, но навестить поехала, потому что втайне тоже скучала по этой храброй и смешной животинке.
Что тут было! Бой визжал и хрюкал, прыгал и падал на спину! От счастья он описался прямо у меня на руках, потом тяпнул другого щенка, который подошел меня понюхать, и в заключение улёгся под дверью, всем своим видом показывая, что без него мне не уйти.
И мы ушли вместе.
Дома мои сыновья охотно приняли Боя третьим в свои игры. А я однажды взяла его с собой на репортёрское задание в новый детский дом. Замысел был таким: сироты, увлеченные знакомством с уморительной собачонкой, должны раскрепоститься и бойко рассказать незнакомой тёте о своем житье-бытье.
Худая женщина в белом халате с бледно-голубым взглядом из-под белой медицинской шапочки решительно встала на пути. Не помог ни «жалкий лепет оправданья», ни удостоверение репортёра.
Позже я пересмотрела кучу различных нормативных актов и нигде не нашла статьи, запрещающей держать в детских учреждениях животных. Более того, не раз наблюдала, как в заведениях, где нет борьбы за «стерильную» жизнь, кошки и собаки, черепахи и хомячки, а в селах даже коровы и лошади наравне с педагогами воспитывают детей.
Именно ВОСПИТЫВАЮТ.
Ответственно это утверждаю, поскольку испытала на себе.
Мне десять лет. У меня есть собственное мнение обо всем на свете. Но оно никого не волнует.
Каждый день с утра во мне просыпается протест, и я «выступаю».
Воспитатели с «выступлениями» неустанно борются, наказывая меня часто и разнообразно. В ходе исполнения одного из «приговоров» я близко познакомилась с Васей и его сородичами.
Однажды девчонки обнаружили в дровянике котёнка. «Спасая» ещё слепого малыша, мы достали его из укрытия и спрятали в спальне.
Не слишком хотелось смотреть на портних, однако какая-никакая, пусть в строю, но прогулка по воле сорвалась. Отрыдав минут десять, я вдруг обнаружила, что «гауптвахта» весьма симпатична.
Кухня казалась просторной и высокой. Сферы детских интересов располагались ярусами по вертикали. На уровень горизонта приходился толстый тётистешин живот в условно белом фартуке. Всё, расположенное выше, было недоступно и потому неинтересно. Зато, ниже шла особая, чрезвычайно увлекательная жизнь.
Тётя Стеша сказала, что кошки умирать уходят подальше от дома. Какая смиренная деликатность!
После себя Василий оставил обширное потомство. Братья и сёстры разных поколений, презрев родственные связи, регулярно вступали в брачные отношения.
Чувства жалости и раскаяния захлестнули всех участниц акции. Мы то рыдали в обнимку, то дрались, обвиняя друг друга в гибели малыша.
Следствием брачных игр были выводки котят, которых кошки прятали под сараями и в поленницах.
Предполагалось, что детёныш станет сосать пропитанный молоком ватный «сосок» и расти как на дрожжах. Но он не ел, пищал, и все пытался куда-то уползти из гнезда, заботливо свернутого из моей кофты. Когда стало ясно, что спальня может стать спасаемому могилой, решили вернуть малютку обратно в поленницу.
На следующее утро мы обнаружили котёнка мертвым. Чувства жалости и раскаяния захлестнули всех участниц акции. Мы то рыдали в обнимку, то дрались, обвиняя друг друга в гибели малыша.
Похоронили малютку в саду в коробке из-под карандашей.
С той поры у меня осталось тайное чувство, что я тоже немного кошка. «Мы с тобой одной крови. » Маугли, воспитанный семьей Акелы, ощущал себя волком.
— Зверей нужно любить, но не больше, чем людей. Однако кто животных ненавидит, в том и к людям доброты не родится…
Бой бежал, увлекая за собой хозяйку, размышляющую, как бы оправдаться перед редактором за сорванное задание.
Вдруг пёс рванул в сторону, и я, не успев среагировать, шлепнулась на колени. Со стороны детской площадки раздался дружный хохот. Ребята просто покатывались со смеху.
Но, надеюсь, кто-то из них все же посочувствовал пострадавшей.
Надеюсь, в их спасённые от вредоносных бактерий организмы всё же как-нибудь проник вирус жалости и сострадания.
Как-нибудь.
В постели с кобелем истории
Девушка в белом с огромной собакой
Время Великих потрясений еще не началось. Всего около года прошло с тех пор, как отыграли траурные марши в честь веселого президента, в одночасье ставшего маршалом. Все еще делали вид, что работают, и средства массовой информации всячески поддерживали в людях это заблуждение. ОВИРы были завалены заявлениями о выезде. Те, кому позволял пятый пункт, спешили воспользоваться своим призрачным правом, боясь, что завтра будет еще хуже. Не имеющие такой возможности придумывали новые религии, занимались спиритизмом, йогой, каббалой. Всенародные праздники выливались во всенародные попойки, и вытрезвители работали на пределе.
По Москве начали распространяться слухи один другого удивительнее. Чего только не придумывал напуганный горожанин! Поговаривали, что собираются эксгумировать имя великого кормчего. Предсказывали введение военного положения и, как следствие, комендантского часа. И действительно, в кинотеатрах во время сеанса у зрителей проверяли документы, трясли очереди в магазинах и пивных. И никто ничего не знал. Гайки потихоньку закручивались, а в воздухе повисло ожидание: что там, кто, какая еще участь уготована этому циклопическому государству? Но кто-то ждал, а кто-то продолжал жить своей привычной жизнью.
Ах, какой плохой была погода в тот ноябрьский день. Мелкий ледяной дождь, насморочный ветер и небо, от одного вида которого хочется плюнуть и зажмуриться. В такую погоду хорошо только под теплым верблюжьем одеялом, но никак не на мосту. Здесь ветер с изнуряющим постоянством рвал с прохожих пальто и шляпы, и не дай бог в руках у кого-нибудь оказывалась картина или еще какой широкоформатный предмет. Начнет швырять по всему тротуару, только успевай прижимать этот предмет к груди. Именно этим и занимался Зуев на Киевском мосту. Уже пятнадцать минут он ждал здесь Шувалова, совершенно измучился и вымок. В руках у него были два больших холста, натянутых когда-то очень давно на подрамники. Холсты, словно живые, вырывались из рук Зуева, выталкивали его на проезжую часть, в общем, вели себя подло, если не сказать хуже.
Наконец Зуев увидел Шувалова. Тот шел со стороны Киевского вокзала и как-то не очень торопился. Зуев еще издали начал отчитывать своего друга, больше для себя, чем для него, и к тому времени, как Шувалов подошел, он выговорился. Зуев знал, что ругать Шувалова нет никакого смысла. Тот редко опаздывал на полчаса или сорок минут. Час, полтора были для него нормой. Поэтому и Зуев, договорившись встретиться с ним в десять утра, пришел к одиннадцати.
Шувалов выглядел неважно. На черном фоне воротника пальто лицо его было похоже на вареную картофелину. Кожа посерела и сделалась прозрачной, как умирающая жемчужина. Тонкие губы отдавали синевой, а воспаленные глаза смотрели на жизнь совершенно незаинтересованно.
— Ты что это такой серый? — вместо приветствия поинтересовался Зуев.
Шувалов потрогал лицо, будто на ощупь можно было определить цвет, и мрачно ответил:
— Погода дрянь, и башка трещит. Пойдем скорее.
Друзья торопливо спустились с моста на Смоленскую набережную и перешли на другую сторону улицы под защиту голых деревьев. Здесь ветер был потише, и не так хлестало в лицо противным дождем.
В антикварный комиссионный друзья ввалились с громким топотом, отдуваясь и отплевываясь. В магазине было тепло и тихо, как в музее. На вошедших со всех стен писаными глазами укоризненно смотрели зафраченные мужчины, декольтированные красавицы, сытые жизнерадостные дети и герои античных мифов. У самого входа в скупку Зуев встретился глазами с Иисусом Христом и, не выдержав его печального взгляда, отвернулся.
Очередь была маленькой, всего три человека. Двое мужчин сидели рядышком и говорили о деньгах и Рембрандте. Третий посетитель — сухощавая надменная женщина — держала руку на голове бронзового Гоголя. Во взгляде ее читался неуместный в магазине пафос и полное презрение к торгашеской атмосфере комиссионки. Бюст был сильно побит патиной, напоминающей трупную зелень, и хозяйка больше походила на вдову великого писателя.
Зуев и Шувалов молча ожидали своей очереди. Зуев все время протирал влажные холсты несвежим носовым платком, а его друг, положив ногу на ногу, невнимательно рассматривал свой раскисший грязный ботинок. Он, видимо, думал. И думать ему было о чем.
Как и его друг, Шувалов прошел путь от студента МИФИ до грузчика мебельного магазина, побыв при этом и младшим научным сотрудником, и суточным сторожем, и фарцовщиком. Правда, Зуев продолжал трудиться, а Шувалов уже около трех месяцев размышлял, чем бы еще таким заняться. Чтобы было на что существовать, Шувалову пришлось продать из дома кое-какие вещи. Дотошные соседи болтали о нем на кухне всякую ерунду, и с их легкой руки Шуваловым пару раз интересовался участковый. А он все никак не мог изобрести себе подходящее занятие, потому что всякую работу считал либо недостойной, либо слишком обременительной.
Наконец очередь подошла. В тесном кабинете у искусствоведа Зуев резво расставил картины вдоль боковой стены, так, чтобы свет из окна равномерно освещал холсты. Искусствовед покрутился перед картинами, поприседал, выискивая наиболее удобную точку для осмотра, а затем доброжелательно сообщил:
— Немецкий лубок, конец девятнадцатого.
— Ну, само собой, — откликнулся Шувалов.
Искусствовед внимательно посмотрел на него и ответил:
— Да нет, не само собой. В общем, извините, молодые люди, сейчас взять не могу. Приходите через неделю. Будет специалист из Третьяковки, а я, честное слово, не могу.
— Ну, может… — начал было Зуев.
— Нет, не может, — резко перебил его искусствовед и помягче добавил: — Неделя — ерунда.
— Для кого ерунда, — мрачно ответил Зуев. От одной мысли, что ему придется везти картины назад, он мученически застонал. — Витя, — обратился он к Шувалову, когда они выбрались из кабинета, — понеси ты… хотя бы до метро.
— Возьми такси, — посоветовал Шувалов.
— У меня нет денег. Дома тоже ни гроша. Вчера Лариса последние истратила на зубную пасту. Зачем ей столько зубной пасты — ума не приложу. Целую сумку притащила.
Они вышли из магазина и направились к метро. Зуев, чертыхаясь, прижимал к себе картины, а Шувалов изучающе посматривал на него и о чем-то соображал. Наконец он предложил:
— Хочешь, я куплю их у тебя?
— Купи, — не раздумывая, охотно согласился Зуев, но тут же добавил: — Только не как самовар.
— По пять рублей за штуку, — сказал Шувалов.
— Ты паук, Витя, — обиделся Зуев. — Пять рублей за немецкий лубок прошлого века! Это же не побитый самовар, который ты, кстати, продал за сорок.
— А пропили мы в тот вечер сто.
— Сто?! — искренне удивился Зуев. — Пили портвейн и пропили сто рублей? Что ж мы, два ящика выпили?
— А ты не помнишь, как мы под конец поехали на Ордынку? Сколько там было человек?
— Не помню. Ей-богу, не помню. Это что ж, мы брали выпить?
— Я, — поправил его Шувалов.
Некоторое время друзья шли молча. Затем Зуев громко вздохнул и выдавил из себя:
— Ладно, бери по пять. Не домой же мне их тащить.
Шувалов остановился, деловито достал бумажник и расплатился с Зуевым. Затем он ухватил покрепче картины, и они продолжили путь.
Зуев повеселел. На обратном пути ветер дул в спину, свободные руки можно было засунуть в карманы, в одном из которых лежали две непочатые пятерки, а впереди был целый день.
— Может, на Ордынку заглянем? — предложил Зуев, и глаза его блеснули тем живым огоньком, который частенько предвещал начало бесшабашного загула.
— Давай, — согласился Шувалов. — Оставлю пока там это барахло. Не хочется домой ехать.
— Мне бы только на работу заскочить, на пять минут, — сказал Зуев и посмотрел на друга. — Два дня уже не был, — словно оправдываясь, пояснил он.
Девочка и собака
Каждое утро девочку до школы провожала собака.
Как это случилось в первый раз.
Утро выдалось ненастным. Дождь лил, как из ведра. Девочка уже выбежала из подъезда, когда поняла, что забыла зонт. Возвращаться не было времени-школьница опаздывала. Впрочем, это для нее было вполне привычно.
Перепрыгивая через лужи, девочка помчалась в школу. Иногда, после очередного прыжка, она приземлялась прямо в воду и тогда брызги летели во все стороны, вызывая недовольство редких прохожих.
На светофоре пришлось остановиться. Ожидая зеленый свет, подросток нервно переминался с ноги на ногу.
В туфлях хлюпала вода, по волосам бежали ручейки, затекая за воротничок блузки. Девочка не обращала на это никакого внимания. Все ее мысли были заняты предстоящей контрольной по математике.
Вдруг она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Школьница повернула голову и их глаза впервые встретились.
На девочку смотрел вовсе не человек. Это была собака.
Животное и подросток некоторое время смотрели друг на друга. В тот момент они были очень похожи-обе мокрые и одинаково беззащитные перед природой.
Собака продолжала молча смотреть на незнакомку.
Школьница не заметила, как красный глаз светофора потух, уступив место зеленому.
–Наверное, у тебя нет ни дома, ни хозяина? Ты такая грязная и худая.
При этих словах собака опустила глаза, как будто ей стало стыдно. То ли за свой внешний вид, то ли за бросившего ее на произвол судьбы хозяина.
В ту же самую секунду она вспомнила, что опаздывает в школу.
С этими словами подросток бросился через дорогу.
Уже оказавшись на противоположной стороне, она оглянулась. Собака нерешительно передвигалась в сторону девочки.
–Ну же, давай быстрее! Я и так опаздываю.
Животное немного ускорило шаг. Ждать было некогда и школьница побежала вперед, лишь изредка оборачиваясь, но не замедляя шагов.
Только около школы девочка остановилась. Собака была рядом.
–Сиди и жди. Я сейчас.
Взявшись за дверную ручку, она снова приказала собаке:«Сиди! » и скрылась в здании школы.
Идти на урок математики уже не имело никакого смысла. Школьный звонок давно прозвенел. И без того строгая учительница никогда бы не пустила в класс опоздавшего ученика, а уж на контрольную и тем более. Поэтому весь первый урок девочка провела со своей новой знакомой.
В школьной столовой она купила для собаки булочку с чудным запахом ванили. Хотела, конечно, сосиску, но той не оказалось.
Животное осторожно приняло угощение. Только тщательно обнюхав булочку, собака неспеша съела ее и с грустью посмотрела на девочку.
Она действительно купила булочку на свои последние деньги.
Дождь давно прекратился. Выглянуло ласковое весеннее солнышко.
Поглаживая влажную собачью шерсть, девочка приговаривала:
–Ничего, ничего. Скоро будет лето, будет тепло, хорошо. Хорошая моя собака, хорошая.
Собака доверчиво смотрела в глаза подростку, как будто хотела спросить:«А ты будешь рядом? Ты меня не бросишь? »
Кто знает какова была судьба этого бездомного существа до того дня, но теперь оно обрело в лице девочки самого надежного друга.
Каждое утро девочку до школы провожала собака. Об опозданиях было забыто раз и навсегда. Школьница старалась как можно быстрее одеться, позавтракать, тайком от матери положить в сумку какую-нибудь еду и выйти из дома.
Собака всегда сидела напротив подъезда и терпеливо ждала.
Собака преданно смотрела на школьницу и лизала ее обветренные руки.
После того, как трапеза была закончена, подруги отправлялись в путь, к школе. Собака всегда бежала рядом с девочкой, по правую руку от нее.
Возле школьной калитки наступало расставание.
В ответ собака одобрительно виляла хвостом и провожала школьницу долгим взглядом до самой двери.
–У Вашей дочери обострение. Ее состояние вызывает опасения. Я выпишу направление в стационар.
–Стационар?!Все так плохо, доктор?
–Пока нет. Но все же я настоятельно рекомендовал бы ей лечь в больницу.
После этой небольшой тирады мужчина начал что-то быстро писать в амбулаторной карте. Повисло неловкое молчание.
–Что Вы?!Об этом даже речи быть не может! Как только дочка стала задыхаться, мы сразу же свою кошку отдали в добрые руки.
Девочка встала с кушетки и спешно покинула кабинет врача. Мать растерянно остановилась на пороге.
–Ну тогда молитесь. Может чудо и произойдет. Хотя лично я в чудеса не верю.
Комок подступил к горлу матери, на глаза навернулись слёзы.
–Не извиняйтесь, я все понимаю. Лечение я вам назначил. Надеюсь поможет. При себе всегда имейте ингалятор и лекарства. Сами все знаете-опыт, к сожалению, уже есть. До свидания!
До дома мать и дочь шли молча. Каждая была погружена в свои собственные мысли.
Уже войдя в квартиру, женщина неожиданно задала вопрос:
–А куда вчера подевалась последняя сосиска из холодильника?!Главное, с вечера была, а утром ее уже нет! И самое интересное, что ты ведь не ешь сосиски! А?!
От растерянности девочка часто заморгала, несколько раз тяжело вздохнула, но так ничего и не ответила.
Дочь по прежнему не произнесла ни звука.
–Давай, говори! Чего молчишь?!-закричала женщина.
–Собака?!Слушай, ты нормальная, а?!Ты же в прошлый раз чуть не умерла! Тебя еле откачали в больнице, а ты опять за старое?!Тебе что, жить совсем не охота?!Да?!Или ты головой повредилась у меня?!Отвечай, чего молчишь?!-кричала мать.
Вместо ответа дочь зарыдала и заперлась в ванной.
Выплеснув всю свою ярость, женщина заревела навзрыд. Она тяжело опустилась на старый табурет, стоявший на кухне, обхватила голову руками и продолжала рыдать от горя и своего бессилия перед ним.
По щекам дочери потекли горькие слёзы.
–Мама, а ты когда-нибудь думала каково так жить, как живу я?!Я не живу, я существую. Туда не ходи, сюда не гляди, этим не дыши. Как так можно жить?!Мне даже собаку нельзя погладить потому, что от этого я могу умереть. Просто умереть, мама! Зачем так жить? Для чего?
Мать встала и обняла девочку за хрупкие плечи.
Так и стояли на давно не видавшей ремонта кухне два одиноких в душе человека:мать и дочь, из последних сил хватающихся друг за друга в этой сложной и не щадящей их жизни.
Лето пролетело, как один день. Каникулы девочка провела вдали от родного города, у своей бабушки. Чистый деревенский воздух, парное козье молоко, овощи и фрукты, выращенные на собственной земле, не могли не отразиться на слабом здоровье девочки. Загоревшая, полная жизненных сил вернулась она домой.
Слыша звонкий смех дочери, женщина невольно улыбалась и сама. Она была счастлива.
На первое сентября пошли вместе. Совсем как раньше. И хотя мать и дочь теперь были одного роста-это их нисколько не смущало. Они шли, взявшись за руки и беззаботно болтая, как две подружки.
На следующее утро девочка постаралась выйти из дома пораньше. Вопреки ее ожиданию собаки напротив подъезда не было.
Девочка медленно побрела в сторону школы, сначала часто, а потом все реже оборачиваясь назад в надежде увидеть свою давнюю знакомую.
Не пришла собака ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц.
Каждый раз, выходя из дома, девочка клала в сумку какую-нибудь еду, но делала уже это скорее по привычке, чем в надежде вновь увидеть собаку.
Однажды утром, в очередной раз не обнаружив около подъезда свою четвероногую подругу, школьница заплакала.
Раскрошив ванильную булочку прожорливым голубям, девочка прошептала:
–Прощай, моя собака! Наверно ты нашла себе нового друга, раз больше не приходишь ко мне. Надеюсь, тебе хорошо с ним. Прости. Жаль, что мы больше никогда не увидимся.
Тем же вечером мать зашла в комнату дочери пожелать ей спокойной ночи.
Девочка лежала на спине и смотрела в потолок немигающим взглядом.
Тишину прервал истошный крик, больше похожий на вопль смертельно раненого зверя, чем на плачь матери, потерявшей своего ребенка. И лишь единственным безмолвным свидетелем ее горя был распустившийся в тот вечер цветок, спрятанный за занавеской.
–Доктор, у нее есть хоть какое-то улучшение?
–Кое-что есть, но выписывать Вашу тетю пока еще рано.
–Понятно. Вы говорите какие лекарства, может еще что надо?
–Хорошо. Не волнуйтесь, пока все есть.
–Можно с ней повидаться?
–Да, конечно. Только вряд ли она Вас узнает.
–Ничего, я все равно хочу с ней поговорить.
Женщина сидела на скамейке, положив руки на колени, как ребенок в детском саду. Взгляд ее был устремлен куда-то высоко в небо. Несмотря на то, что на губах застыла улыбка, глаза матери казались совсем пустыми.
Девушка молча присела на скамейку. Несколько минут они сидели рядом, не проронив ни слова.
После этих слов, произнесенных с особой, материнской, гордостью, женщина повернула голову и впервые посмотрела на собеседницу.
Девушка вышла из городской психиатрической больницы. Низко опустив голову, и почти не видя дорогу из-за застилавших глаза слёз, побрела на автобусную остановку.
Женщина и собаки
Я работаю охранником, ночным сторожем. Работа такая, что предполагает частые ночные пешие прогулки по малолюдным местам. Металлобаза наша примыкает вплотную к реке, кладбище в прямой видимости, цыганская слободка рядом, что комфорта не добавляет. Со смены я домой хожу короткой дорогой — через реку мост самодельный переброшен, потом идёшь метров сто через камыши, и уже в автобусе едешь домой. Можно, конечно, до большого моста полкилометра идти, но кто ж так делать будет?
Вот и в тот день закончил я в десять вечера, смену сдал и пошел. Трезвый как стеклышко иду через камышовые заросли, а тут впереди женщина идет, фонариком подсвечивает. Из заводских, видно. Молодая, штаны беленькие в обтяжку. Ну, как любой нормальный мужик, я скорость сбавил, чтобы эта красота подольше в поле зрения была. Идет она не спеша, и я, чтобы поотстать, остановился и сел шнурок завязать, и она за поворотом тропинки скрылась. А надо сказать, что собаки там, с завода прикормленные, не то чтобы злые, но лаять любят — страх. Особенно один кобель белый, с пятном черным на губе, его Гитлером кличут. И вот, только она скрылась за поворотом, я пошел догонять, и вдруг собаки не то что лаять, а рвать прямо начали. Я надбавил — думаю, отобью леди от собак, может, улыбнется, а может, и на поход в кабачок согласится? Вдруг раздался истошный женский визг, вопль: «А ну, пошел. ». Забегаю за поворот. а там Гитлер лежит, располосованный как рыба, кишки на земле, задняя часть с ногами отдельно, еще дергаются. Я сразу не сообразил ничего, верчу головой, а женщины нет, камыш в сторону реки протоптан — видно, туда рванула. И тут еще один визг — что-то про песью мать, — и из камышей в воздух пол-собаки взлетает, разорванной, как старая газета, кровь во все стороны разлетается. бр-р-р. А в камыше шлепает что-то по воде большое. И тут фонарь в мою сторону повернулся. Смотрю — а у женщины под ногами половинка собачья, задняя. И смотрит она на меня, женщина эта, нехорошо так смотрит. Оценивающе. Я ноги в руки, да как рванул назад. Хорошо, что ещё не заперли калитку — я в нее вскочил, засов задвинул и до утра никуда не высовывался. Мужикам сказал, что дома света нет.
Утром сходил на то место, но понятно, что столько мяса долго не пролежит. Растаскали собаки нашего Гитлера, кровь по грязи долго не держится, всех следов — притоптанный камыш да собачьи кости.
Работал я там после этого всего неделю, перевели в другое место. Сменщики позже на оперативке говорили, что приходила женщина, спрашивала про рыжего охранника, меня то есть, но по имени назвать не могла, и ей не сказали ничего.