вам наверно не раз приходилось видеть иллюстрации разных художников к сказке о царе салтане
Вводные слова и вставные конструкции
Слова, выражающие чувства говорящего и его отношение к высказываемому: к прискорбию.
Слова, выражающие оценку реальности сообщаемого: возможно, может быть, должно быть, по всей вероятности, видимо, видно, знать.
Слова, указывающие на источник высказываемого: говорят.
Слова, указывающие на последовательность высказывания, на связь мыслей: между прочим, в-третьих, наконец, итак, впрочем, кстати.
Слова, употребляемые с целью привлечения внимания собеседника: извините.
Слова, указывающие на приёмы и способы оформления мыслей: вообще-то говоря, в общем, собственно говоря, словом.
Слова, выражающие экспрессивность: смею сказать.
Возможно, мне никогда не удастся его понять, но любить его я не перестану. Мы, между прочим, старые приятели, и я имею право помочь тебе и вытащить тебя из беды. Больно горячий парень, отчаянный, знать, не сносить ему головы. Кстати, как поживает ваша матушка? Должно быть, он всё это время поджидал нас у калитки.
1. Я, признаюсь, тут ничего не понимаю. 2. К счастью, перед самой смертью Жеребцов, будучи уже в отставке, познакомился с писателем Евсеенко. 3. Вам, наверно, не раз приходилось видеть иллюстрации разных художников к сказке о царе Салтане. 4. Вы, конечно, любовались Московским Кремлём из-за Москвы-реки. Говорят, вся Москва была по главному, архитектурному звучанию, как этот уцелевший пока Московский Кремль. 5. Может быть, вы знаете, что многие уничтоженные памятники были незадолго перед этим отреставрированы? 6. Улица эта называется улицей Бродского. Ну так, наверно, он жил на этой улице. Во-первых, мало ли кто где живёт. Во-вторых, он на этой улице не жил. В-третьих, на Площади искусств есть квартира-музей художника Бродского (казалось бы, довольно). В-четвёртых, это действительно тот самый. 7. Познакомился я раз с Полутыкиным, страстным охотником и, следовательно, отличным человеком. 8. По свидетельству всех исторических записок, ничто не могло сравниться с вольным легкомыслием, безумством и роскошью французов того времени. 9. Говорят, грузовик попал на полынью. 10. Видимо, не так сильно зацепила меня эта зимняя рыбалка.
1. Действительно (утверждение), мы не дорожим воздухом и не думаем о нём. 2. «Впрочем (связь мыслей), что до меня, — сказал он, — мне, признаюсь (доверительность), более всех нравится полицмейстер». 3. Без сомнения (уверенность), именно поэтому с такой отчётливостью запомнились мне первые годы. 4. Должно быть (предположение), у меня был жар, потому что я нёс какую-то бессвязную чепуху. 5. Это был, по его словам (ссылка на источник высказывания), город, в котором груши, яблоки, апельсины росли прямо на улицах. 6. Распахнёшь, бывало (показывает степень обычности того, о чём говорится), окно в прохладный сад, наполненный лиловатым туманом, сквозь который блестит кое-где утреннее солнце, и не утерпишь — велишь поскорее засёдлывать лошадь. 7. По-видимому (предположение), никто из домашних ничего не подозревал, и жизнь текла по-обычному. 8. Вечером, по обыкновению (показывает степень обычности того, о чём говорится), я занимался в своей комнате, писал дневник и письма. 9. Служил, знаешь (привлекает внимание собеседника к предмету разговора), в департаменте, а теперь сюда переведён столоначальником по тому же ведомству. 10. Право (привлекает внимание собеседника к предмету разговора), всё это как в жизни, в большой, настоящей жизни. 11. Можно было, конечно (уверенность), допустить, что браунинг кота — какой-нибудь игрушечный. 12. Аркадий Павлович, говоря собственными его словами (указывает на источник высказывания), строг, но справедлив.
ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: ПИСЬМА ИЗ РУССКОГО МУЗЕЯ.
НАСТРОЙКИ.
СОДЕРЖАНИЕ.
СОДЕРЖАНИЕ
Письма из Русского музея
Помнится, уезжая в Ленинград, я обещал вам писать письма, и, помнится, вы немало удивились этому. Что за причуда: в двадцатом веке из Ленинграда в Москву — письма! Как будто нет телеграфа и телефона. Как будто нельзя за пять минут (теперь это делается за пять минут) соединиться с Москвой и поговорить, и узнать все новости, и рассказать, что нового у тебя.
Были, были, конечно, и «Письма из Италии», и «Письма из далека», и «Письма русского путешественника». Только представьте себе: человек проехал из России в Париж и написал два тома писем! Тогда как во время современного перелета Москва — Париж пассажир едва успевает сочинить телеграмму о благополучном отлете и благополучном приземлении. Два эти сами по себе совершенно разные события — покинуть родную землю и ступить на землю Франции, – каждое из которых должно бы явиться самостоятельным грандиозным событием, сливаются в два-три общих слова телеграфного текста: «Долетел благополучно». Откуда же взяться двум томам? Два слова вместо двух томов — вот ритм, вот темп, вот, если хотите, – стиль двадцатого века.
Видно, уж прошло то время, когда в письмах содержались целые философские трактаты. Да и то сказать, ну ладно, если бы заехал куда-нибудь подальше, ну ладно, если заехал на год, на два, а то и всего-то — пятнадцать дней. Да успеешь ли за пятнадцать дней написать хотя бы два письма? Устоишь ли от соблазна, сев за неудобный для писания гостиничный столик, не коситься глазом на телефон, не потянуться к нему рукой, не набрать нужный номер? Поговорив по телефону, отведя душу, смешно садиться за письма.
Кстати, о гостиничных столиках. Не приходилось ли вам замечать, что в старых гостиницах (я не говорю, что они лучше новых во всех отношениях) едва ли не главным предметом являлся письменный стол? Даже и зеленое сукно, даже и чернильный прибор на столе. Так и видишь, что человек оглядится с дороги, разложит вещи, умоется, сядет к столу, чтобы написать письмо либо записать для себя кое-какие мыслишки. Устроители гостиниц исходили из того, что каждому постояльцу нужно посидеть за письменным столом, что ему свойственно за ним сидеть и что без хорошего стола человеку обойтись трудно.
Исчезновение чернильных приборов понятно и оправдано. Предполагается, что у каждого человека теперь имеется автоматическое перо. Со временем и сами письменные столы становились все меньше и неприметнее, они превратились вот именно в столики, они отмирают, как у животного вида атрофируется какой-нибудь орган, в котором животное перестало нуждаться. Недавно в одном большом европейском городе, в гостинице, оборудованной по последнему слову техники и моды нашего века, в совершенно модерной, многоэтажной полустеклянной гостинице я огляделся в отведенном мне, кстати сказать, недешевом номере и вовсе не обнаружил никакого стола. Откидывается от стенки полочка с зеркалом и ящичком явно для дамских туалетных принадлежностей: пудры, кремов, ресничной туши и прочих вещей. Стола же нет как нет. Так и видишь, что люди оглядятся с дороги, разберут вещи и … устроители гостиницы исходили, видимо, из того, что самой нужной, самой привлекательной принадлежностью номера должна быть, увы, кровать.
Да и выберешь ли в современном городе время, чтобы сесть в раздумчивости и некоторое время никуда не спешить, не суетиться душой и посидеть не на краешке стула, а спокойно, основательно, отключившись от всеобщей, все более завихряющейся, все более убыстряющейся суеты. Принято считать, что телеграф, телефон, поезда, автомобили и лайнеры призваны экономить человеку его драгоценное время, высвобождать досуг, который можно употребить для развития своих духовных способностей. Но произошел удивительный парадокс. Можем ли мы, положа руку на сердце, сказать, что времени у каждого из нас, пользующегося услугами техники, больше, чем его было у людей дотелефонной, дотелеграфной, доавиационной поры? Да Боже мой! У каждого, кто жил тогда в относительном достатке (а мы все живем теперь в относительном достатке), времени было во много раз больше, хотя каждый тратил тогда на дорогу из города в город неделю, а то и месяц, вместо наших двух-трех часов.
Говорят, не хватало времени Микеланджело или Бальзаку. Но ведь им потому его и не хватало, что в сутках только двадцать четыре часа, а в жизни всего лишь шестьдесят или семьдесят лет. Мы же, дай нам волю, просуетимся и сорок восемь часов в одни сутки, будем порхать как заведенные из города в город, с материка на материк и все не выберем часу, чтобы успокоиться и сделать что-нибудь неторопливое, основательное, в духе нормальной человеческой натуры.
Техника сделала могущественным каждое государство в целом и человечество в целом. По огневой, уничтожающей и всевозможной мощи Америка двадцатого века не то что та же Америка девятнадцатого, и человечество, если пришлось бы отбиваться, ну, хоть от марсиан, встретило бы их не так, как два или три века назад. Но вот вопрос, сделала ли техника более могучим просто человека, одного человека, человека как такового? Могуч был библейский Моисей, выведший свой народ из чужой земли, могуча была Жанна д’Арк из города Орлеана, могучи были Гарибальди и Рафаэль, Спартак и Шекспир, Бетховен и Петефи, Лермонтов и Толстой. Да мало ли… Открыватели новых земель, первые полярные путешественники, великие ваятели, живописцы и поэты, гиганты мысли и духа, подвижники идеи. Можем ли мы сказать, что весь наш технический прогресс сделал человека более могучим именно с этой единственно правильной точки зрения? Конечно, мощные орудия и приспособления… Но ведь и духовное ничтожество, трусишка может дернуть за нужный рычажок или нажать нужную кнопку. Пожалуй, трусишка-то и дернет в первую очередь.
Да, все вместе, обладающие современной техникой, мы мощнее. Мы слышим и видим на тысячи километров, наши руки чудовищно удлинены. Мы можем ударить кого-нибудь даже и на другом материке. Руку с фотоаппаратом мы дотянули уже до Луны. Но это все — мы. Когда же «ты» останешься наедине с самим собой, без радиоактивных и химических реакций, без атомных подводных лодок и даже без скафандра, просто один, – можешь ли ты сказать про себя, что ты — с признаками раннего артериосклероза и камней в левой почке (про дух я уж не говорю), – что ты могущественнее всех своих предшественников по планете Земля?
Человечество коллективно может завоевать Луну либо антивещество, но все равно за письменный стол человек садится в отдельности. Вот примерно о чем подумал я, когда в ультрасовременной гостинице большого европейского города, в отдельном недешевом номере не оказалось обыкновенного — четыре ножки и доска — письменного стола.
В гостинице «Европейской», откуда я теперь пишу, слава Богу, нашелся столик. К сожалению, я должен прервать письмо, потому что у меня билет в кино. Или, пожалуй, знаете что: лучше я на этом первое письмо и закончу. Я, правда, обещал вам рассказать свои впечатления о Русском музее, но дело в том; что я еще не дошел до него. Я и на самом деле еще не успел побывать в Михайловском дворце. Свои задуманные походы туда я начну, вероятно, завтра. Пока же стараюсь выполнить вторую часть обещаний — каждый день по письму.
…Ну вот, сажусь за свой ежедневный урок. О, гравюрная красота Ленинграда! Было сказано русским поэтом про столицу Франции: «В дождь Париж расцветает, как серая роза».
Ленинград невозможно было бы сравнить ни с каким, даже самым суровым, цветком, если только бывают суровые, мрачные цветы. В Париже больше естественности и стихийности, свойственной природе. В
Вам наверно не раз приходилось видеть иллюстрации разных художников к сказке о царе салтане
Владимир Алексеевич Солоухин (1924-1997)
Письма из Русского музея
Помнится, уезжая в Ленинград, я обещал вам писать письма, и помнится, вы немало удивились этому. Что за причуда: в двадцатом веке из Ленинграда в Москву – письма! Как будто нет телеграфа и телефона. Как будто нельзя за пять минут (теперь это делается за пять минут) соединиться с Москвой и поговорить, и узнать все новости, и рассказать, что нового у тебя.
Были, были, конечно, и «Письма из Италии», и «Письма из далека», и «Письма русского путешественника». Только представьте себе: человек проехал из России в Париж и написал два тома писем! Тогда как во время современного перелета Москва-Париж пассажир едва успевает сочинить телеграмму о благополучном отлете и благополучном приземлении. Два эти, сами по себе совершенно разные события – покинуть родную землю и ступить на землю Франции, – каждое из которых должно бы явиться самостоятельным грандиозным событием, сливаются в два-три общих слова телеграфного текста. «Долетел благополучно». Откуда же взяться двум томам? Два слова вместо двух томов – вот ритм, вот темп, вот, если хотите – стиль двадцатого века.
Видно, уж прошло то время, когда в письмах содержались целые философские трактаты. Да и то сказать, ну ладно, если бы заехал куда-нибудь подальше, ну ладно, если бы заехал на год, на два, а то и всего-то – пятнадцать дней. Да успеешь ли за пятнадцать дней написать хотя бы два письма? Устоишь ли от соблазна, сев за неудобный для писания гостиничный столик, не коситься глазом на телефон, не потянуться к нему рукой, не набрать нужный номер? Поговорив по телефону, отведя душу, смешно садиться за письма.
Кстати, о гостиничных столиках. Не приходилось ли вам замечать, что в старых гостиницах (я не говорю, что они лучше новых во всех других отношениях) едва ли не главным предметом в номере являлся письменный стол? Даже и зеленое сукно, даже и чернильный прибор на столе. Так и видишь, что человек оглядится с дороги, разложит вещи, умоется, сядет к столу, чтобы написать письмо либо записать для себя кое-какие мыслишки. Устроители гостиниц исходили из того, что каждому постояльцу нужно посидеть за письменным столом, что ему свойственно за ним сидеть и что без хорошего стола человеку обойтись трудно.
Исчезновение чернильных приборов понятно и оправдано. Предполагается, что у каждого человека теперь имеется автоматическое перо. Со временем и сами письменные столы становились все меньше и неприметнее, они превратились вот именно в столики, они отмирают, как у животного вида атрофируется какой-нибудь орган, в котором животное перестало нуждаться. Недавно в одном большом европейском городе, в гостинице, оборудованной по последнему слову техники и моды нашего века, в совершенно модерной, многоэтажной полустеклянной гостинице я огляделся в отведенном мне, кстати сказать, недешевом номере и вовсе не обнаружил никакого стола. Откидывается от стенки полочка с зеркалом и ящичком явно для дамских туалетных принадлежностей: пудры, кремов, ресничной туши и прочих вещей. Стола же нет как нет. Так и видишь, что люди оглядятся с дороги, разберут вещи и… устроители гостиницы исходили, видимо, из того, что самой нужной, самой привлекательной принадлежностью номера должна быть, увы, кровать.
Да и выберешь ли в современном городе время, чтобы сесть в раздумчивости и некоторое время никуда не спешить, не суетиться душой и посидеть не на краешке стула, а спокойно, основательно, отключившись от всеобщей, все более завихряющейся, все более убыстряющейся суеты.
Принято считать, что телеграф, телефон, поезда, автомобили и лайнеры призваны экономить человеку его драгоценное время, высвобождать досуг, который можно употребить для развития своих духовных способностей. Но произошел удивительный парадокс. Можем ли мы, положа руку на сердце, сказать, что времени у каждого из нас, пользующегося услугами техники, больше, чем его было у людей дотелефонной, дотелеграфной, доавиационной поры? Да боже мой! У каждого, кто жил тогда в относительном достатке (а мы все живем теперь в относительном достатке), времени было во много раз больше, хотя каждый тратил тогда на дорогу из города в город неделю, а то и месяц, вместо наших двух-трех часов.
Говорят, не хватало времени Микеланджело или Бальзаку. Но ведь им потому его и не хватало, что в сутках только двадцать четыре часа, а в жизни всего лишь шестьдесят или семьдесят лет. Мы же, дай нам волю, просуетимся и сорок восемь часов в одни сутки, будем порхать как заведенные из города в город, с материка на материк, и все не выберем часу, чтобы успокоиться и сделать что-нибудь неторопливое, основательное, в духе нормальной человеческой натуры.
Техника сделала могущественными каждое государство в целом и человечество в целом. По огневой уничтожающей и всевозможной мощи Америка двадцатого века не то, что та же Америка девятнадцатого, и человечество, если пришлось бы отбиваться, ну хоть от марсиан, встретило бы их не так, как два или три века назад. Но вот вопрос, сделала ли техника более могучим просто человека, одного человека, человека как такового? Могуч был библейский Моисей, выведший свой народ из чужой земли, могуча была Жанна д’Арк из города Орлеана, могучи были Гарибальди и Рафаэль, Спартак и Шекспир, Бетховен и Петефи, Лермонтов и Толстой. Да мало ли… Открыватели новых земель, первые полярные путешественники, великие ваятели, живописцы и поэты, гиганты мысли и духа, подвижники идеи. Можем ли мы сказать, что весь наш технический прогресс сделал человека более могучим именно с этой единственно правильной точки зрения? Конечно, мощные орудия и приспособления… Но ведь и духовное ничтожество, трусишка может дернуть за нужный рычажок или нажать нужную кнопку. Пожалуй, трусишка-то и дернет в первую очередь.
Да, все вместе, обладающие современной техникой, мы мощнее. Мы слышим и видим на тысячи километров, наши руки чудовищно удлинены. Мы можем ударить кого-нибудь даже и на другом материке. Руку с фотоаппаратом мы дотянули уже до Луны. Но это все – мы. Когда же «ты» останешься наедине с самим с собой без радиоактивных и химических реакций, без атомных подводных лодок и даже без скафандра – просто один, можешь ли ты сказать про себя, что ты с признаками раннего артериосклероза и камней в левой почке (про дух я уж не говорю), что ты могущественнее всех своих предшественников по планете Земля?
Письма из Русского музея :: Солоухин Владимир Алексеевич
Гравюры – не живой, не всамделишный город, но все-таки…
Вам, наверно, не раз приходилось видеть иллюстрации разных художников к сказке о царе Салтане. Именно ту картинку, где изображается город, чудесным образом возникший за одну ночь на пустынном и каменистом острове. Говорят, Москва, если смотреть издали на утренней морозной заре или в золотистых летних сумерках, вся была как этот сказочный златоглавый и островерхий град.
Вы, конечно, любовались Московским Кремлем из-за Москвы-реки. Говорят, вся Москва была по главному, архитектурному звучанию как этот уцелевший пока, хотя и не в полной мере, Московский Кремль.
Напрягите воображение, представьте себе ту самую герценовскую панораму с Воробьевых гор. Сотни островерхих шатров, розовеющих на заре, сотни золотых куполов, отражающих в себе тихое сияние неба. Нет, Москва имела свое, еще более ярко выраженное, чем Ленинград, лицо. Более того, Москва была самым оригинальным, уникальным городом на Земле.
Может нравиться или не нравиться купольная златоверхая архитектура, как может нравиться или не нравиться, допустим, архитектура древнего Самарканда. Но второго Самарканда больше нет нигде на земле. Он уникален. Не было и второй Москвы.
Можно упрекнуть меня в излишнем пристрастии – всякий кулик свое болото хвалит. Что ж, хорошо. Зову постороннего беспристрастного свидетеля. Кнут Гамсун совершил в свое время путешествие по России и написал путевые очерки, нечто вроде пушкинского путешествия в Арзрум.
Сказка о царе Салтане. Иллюстрации Билибина
С 1904 года Иван Яковлевич начал работать над театральными постановками. По словам современников, все оперные спектакли ему каким-то невероятным образом удавалось превратить в огромный пестрый шатер, узоры которого можно рассматривать бесконечно. Показательно, что после оперы «Золотой петушок», поставленной в 1909 году в одном из московских театров, вышел даже специальный альбом с лучшими билибинскими эскизами костюмов и декораций. Художник словно бы своими глазами видел, какую сказочную красоту являла в древней Руси смесь золотых и разноцветных тканей, свезенных и с востока, и с юга, и с запада. Их привозили «гречаня» –– татары, персы, венецианцы, бывая в Москве ежегодно. Кроме тканей, везли «сосуды столовые и питейные, золотые и серебряные, с каменьем, с алмазы, с яхонты и с изумруды и с лалы», везли боярыням венцы и зарукавники, серьги и перстни. Боярам –– шапки и шубы. «На плечах могучих кунья шубонька. Что одна ли строчка чиста серебра, а другая строчка красна золота. Петельки прошиваны шелковыя, пуговки положены злачёныя».
Управляющий Экспедицией Государственных Бумаг, академик, физик князь Борис Борисович Голицын поставил перед собой сложную задачу: превратить ЭГБ в учреждение, «которое должно служить примером подражания для всей бумажной и печатной промышленности России и, кроме того, способствовать культурно-эстетическому развитию народа, выпуская отпечатанные на хорошей бумаге художественно-иллюстрированные издания русских классиков и популярные сочинения по всем отраслям науки». Ивану Билибину были заказаны иллюстрации и оформление двух пушкинских сказок: «О царе Салтане» и «Золотом петушке».
«Сказку о царе Салтане» Иван Яковлевич иллюстрировал первой и начал со страницы, где царь Салтан подслушивает разговор трех девиц. На дворе ночь, месяц светит, царь спешит к крыльцу, проваливаясь в снег. Изба самая настоящая, крестьянская, с маленькими окошками, нарядным крыльцом. А вдали –– шатровая церковь. В XVII веке по всей Руси строили такие церкви. И шуба у царя настоящая, царская, такие шубы шили из бархата и парчи, доставляемые из Греции, Турции, Италии и Ирана.
Эта сказка с ее многокрасочными картинами древнерусского быта дала богатую пищу билибинской фантазии. С поразительным мастерством и большим знанием изобразил художник старинные костюмы и утварь. В ее оформлении он достиг особого блеска и выдумки. Роскошные царские палаты сплошь покрыты узорами, росписью и украшениями. Здесь орнамент настолько обильно покрывает пол, потолок, стены, одежду царя и бояр, что все превращается в некое зыбкое видение, существующее в особом иллюзорном мире и готовое вот-вот исчезнуть. Момент, где царевич Гвидон и его мать видят удивительный город, Билибин изобразил с особой теплотой. Город похож на расписной пряник, а место, где сидят царица и царевич, всё изукрашено цветами, как райский сад.
Вот открыл царевич очи;
Отрясая грезы ночи
И дивясь, перед собой
Видит город он большой,
Стены с частыми зубцами,
И за белыми стенами
Блещут маковки церквей
И святых монастырей.
Он скорей царицу будит;
Та как ахнет. «То ли будет?»
Сказки Пушкина остались в русской литературе уникальным явлением. Они сыграли важную роль в сближении изящной словесности с ее первоисточником — устным народным творчеством –– и обогатили русский литературный язык. А Иван Яковлевич довел их оформление до общественной значимости. Являясь невероятно ярким, самобытным и образным художником, он сумел уловить что-то вечное и неизменное в характере Древней Руси, воссоздав всё это в рисунках.
Высоко оценив работу художника, Музей Александра III купил иллюстрации к «Сказке о царе Салтане», а весь иллюстрированный цикл «Сказки о золотом петушке», сделанный Билибиным чуть позже, приобрела Третьяковская галерея.
Свое понимание национальных задач в искусстве Иван Яковлевич выражал так: «Настоящий национализм художника сказывается не в том, что он заранее говорит себе: буду работать в русском стиле, –– а в том, что, будучи связан тысячью незаметных, но несомненных нитей со своей страной он совершенно безотчётно и инстинктивно имеет тяготение именно к этой стране, а не к другой».
Из своих поездок на север России (в 1902 и 1904 годах) Билибин привез старинные сарафаны и душегреи, расшитые серебром и золотом, расписные ковши и прялки, резные ларцы и многое другое, что стало основой собрания этнографического отдела Русского музея. (После революции этот отдел был переименован в Музей этнографии народов СССР). Результаты поездок художник опубликовал в журналах, предназначенных для широкой аудитории. «Народное творчество –– душа народа, его сила и гордость, оно не раз спасало и объединяло народ», –– пояснял он.
По инициативе Бориса Борисовича Голицына был создан специальный комитет, которому поручалось разработать проект выпуска не только хорошо иллюстрированных, но и достаточно дешевых народных изданий по искусству и всем вообще отраслям знаний. Один из членов комитета, Александр Николаевич Бенуа, по вопросу издания детских книг писал: «Такой дрянью кормили русских детей в 1880–1890-х годах! Не потому ли и распространилась теперь порода людей до последней степени огрубелых». Бенуа считал, что хорошо изданные книги для детей — это «могучее культурное средство, которое предназначено сыграть в русской образованности более благотворную роль, нежели мудрейшие государственные мероприятия и все потоки научных слов о воспитании».