велльгаузен введение в историю израиля
Юлиус Велльгаузен.
Введение в историю Израиля
ПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО Н. М. НИКОЛЬСКОГО, 19О9
I.
ИСТОРИЯ КУЛЬТА.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Место богослужения.
Если народ и судьи или цари, жрецы и пророки, такие люди, как Самуил и Илия, без всяких колебаний приносили жертвы там, где к этому были побудительные поводы, то, очевидно, во всю эту эпоху никто не думал, что такой образ действия мог быть еретическим и запрещенным. Раз явление бога засвидетельствовало Иисусу Навину святость Галгала, побудило Гедеона и Маноя воздвигнуть на их родине алтари, обратило вниманье Давида на гумно Орны, то, следовательно, сам Ягве считался действительным основателем всех этих святилищ и при этом не только в эпоху судей, но, наверно и в эпоху рассказчика этих легенд. Ягве наградил Соломона за его первую жертву на великой высоте в Гаваоне милостивым откровением, что царь за эту жертву ни в чем не потерпит неудачи. После всего этого всякие разговоры о незаконности фактического состояния культа прямо нелепы; во всю древнейшую эпоху израильской истории никому неизвестна в качестве требования благочестия идея об ограничении культа одним избранным местом. Быть может, верили что в Вефиле или в Иерусалиме божество ближе, чем в любом другом месте; но таких небесных врат было много, и всегда господствовало представление, ярче всего выраженное в II Цар., V, 17: Палестина в целом есть дом Ягве, его владение и земля. Для человека становилось далеким лицо Ягве не вне Иерусалима, но вне Ханаана, под господством и среди культа чужих богов, не святость страны вытекала из святости храма, но скорее наоборот.
Пока существовало северное царство, там бился пульс израильской жизни; достаточно бросить взгляд в книгу Царей или в книгу Амоса, чтобы признать это. Однако в Иерусалиме дни Давида и Соломона были незабвенными, там страстно желали возвратить их и на этом основании предъявляли большие притязания, но действительность мало соответствовала этим притязаниям. Затем пала Самария, Израиль съежился до размеров Иуды, Иуда остался один в качестве народа Ягве. Таким образом, поле для Иерусалима сделалось свободными Царская резиденция всегда имела подавляющий перевес над маленькой страной, а в самой резиденции город отступил на второй план перед храмом. Из немногих рассказов, говорящих о Иудейском царстве, получается такое впечатление, как будто там не было никаких других событий, кроме событий, связанных с храмом; представляется, что и цари разделяли этот взгляд и считали заботу о своем придворном святилище своею самою великою задачею. Почти все рассказы книги Царей об Иудее вращаются вокруг храма и вокруг мероприятий правителей относительно этого святилища. Таким образом, значение Иудейского царства, возросшее благодаря падению Самарии, прежде всего пошло на пользу столице и ее святилищу; при этом, вообще говоря, выгода носила скорее духовный характер, чем политически, и состояла более в подъеме религиозного самосознания, чем в увеличены внешней силы. Если уже раньше великий «дом бога» на Сионе высоко возвышался над всеми Иудейскими святилищами, то теперь уже не было равных ему во всем Израиле. Надо вслушаться в речи пророков, чтобы правильно оценить такой результат хода вещей. Сообразно с эпохой, они имели до сих пор в виду преимущественно северное царство, грозящую ему гибель и нераскаянность его жителей и поэтому изливали свой гнев именно на места культа в северном царстве; к иуде они относились благосклоннее в силу личных симпатий и условии действительности, надеясь, что он удержится, и не скрывали своих симпатий к Иерусалиму. Под впечатлением их речей гибель Самарии была объяснена, как божий суд над грешным царством и в пользу упавшей хижины Давида, а разрушение израильских святилищ было сочтено за несомненную демонстрацию Ягве против древнейших мест его пребывания и в пользу его любимого жилища на Сионе.
Почитание храма в особенности усилилось благодаря тому обстоятельству, что Иерусалим с Торжеством вышел из опасности, которая двадцатью годами раньше погубила его гордую соперницу, так как в критический момент ассирияне под начальством Сеннахериба неожиданно должны были отступить. При этом с полным основанием обыкновенно особенно выдвигается вперед пророческая деятельность Исайи, уверенность которого, что скала Сиона стоит на твердом основании, осталась непоколебимой даже тогда, когда последняя стала опасно шататься. Не следует только забывать, что для Исайи значение Иерусалима обусловливалось не храмом Соломона, но тем обстоятельством, что Иерусалим был городом Давида и средоточием его царства, был центром не культа, но господства Ягве над его народом. Под святой горою Исаия разумел весь город, как политическое целое с гражданами, советниками и судьями (11, 9); вера Исайи в несокрушимость краеугольного камня, на котором стоял Сион, была, далее, ничем иным, как верою в живое присутствие Ягве среди Израиля. Но современники понимали иначе смысл событий и слова пророка. На их взгляд Ягве жил на Сионе потому, что там был его дом; история доказывала, что храм на Сионе был подлинным жилищем Ягве, и неприкосновенность храма обеспечивала неразрушимость самого народа. Эта вера сделалась совершенно всеобщей в эпоху Иеремии, как показывает чрезвычайно живое изображение седьмой главы его книги, а во время Михея, в первую треть седьмого столетия, храм уже считался домом бога в самом тесном смысле, так что казалось парадоксальным ставить его на одну доску с высотами Иуды, и было неслыханно, чтобы кто нибудь верил в его разорение.
3. Если бы Иудеи остались спокойно жить в своей стране, то реформация Иосии едва ли проникла бы в народ: слишком крепки были нити, связывавшие настоящее с прошедшим. Нужно было окончательно перерезать естественную жизненную традицию, связь с унаследованным бытом, чтобы создать высотам, с которыми были связаны самые священные воспоминания об отцах, которые, как напр. Хеврон и Вирсавэ, были основаны Авраамом и Исааком,-создать репутацию мест нечестивой и еретической мерзости. Это было достигнуто вавилонским изгнанием, которое насильственно оторвало нацию от родной почвы и на полвека отделило от нее народ; нельзя себе представить более резкого разрыва непрерывности исторического развит. Новое поколение стояло уже не в естественном, но лишь в искусственном отношении к прошлому; крепко укоренившиеся растения старого поля, плевелы с точки зрения благочестивых людей, были вырваны, была готова новь для нового семени. Но во всяком случае перемена заключалась не в том, чтобы теперь весь народ был охвачен всеобщим обращением в пророческом духе. Вероятно, большинство вообще отказалось от прошлого, но вместе с тем оно затерялось среди язычников и уже не шло более в расчет для будущего. Только благочестивые люди, с трепетом повиновавшиеся Ягве, не потерялись; только они имели силу сохранить свою Иудейскую индивидуальность среди того водоворота народов, в котором они вращались. Из изгнания вернулась не нация, но религиозная секта, вернулись те, кто телом и душою отдался реформационным идеям. Нет ничего чудесного в том, что этим людям, которые при том еще после возвращения все поселились в ближайших окрестностях Иерусалима, не пришло на мысль восстановить местные культы. Им не стоило никакой борьбы оставить разрушенные высоты лежать в развалинах; прямо в их плоть и кровь вошло сознание, что у единого бога должно быть только одно место поклонения, и с тех пор во все последующее время это положение считалось само собою понятным делом.
Таков был фактический ход централизации культа, таковы три стадии, которые можно различить. Возможно ли в этом пункте указать соответствие между фазами действительная процесса и фазами законодательства? Все три слоя законодательства содержат постановления о жертвоприношениях и о жертвенных местах. Следует признать, что они так или иначе коренятся в истории и не висят в воздухе, совершенно вне или над почвой действительности.
*) У жертвенника второго храма не было ступеней, был крутой вход; точно также, по мнению Иудеев был устроен и жертвенник скинии. Впрочем, основание для запрещения ступеней, приводимое Исх. XX, 26, отпадает, если жрецы носили штаны (Исх. XXVIII, 42).
Итак, во Второзаконии учреждение еще испытывает муки рождения и должно пробиться вперед в борьбе с практикой современности. В жреческом кодексе оно заботится об утверждении своей исконной законности и преобразовывает сообразно с собою прошлое, очевидно потому, что это прошлое для настоящего уже не нужно: перенесение нового в древнюю эпоху происходить обыкновенно позднее, чем рождение нового. Второзаконие стоит посреди исторического кризиса и еще тесно связано с древнейшим периодом культа, против условия которого оно может бороться, но которого оно не может игнорировать или совсем отрицать. Напротив, никакое продолжение жизни прежних обычаев не препятствует жреческому кодексу набросать для себя картину древней эпохи, как она должна быть; нестесняемый еще существующими взглядами и действующей традицией, он может идеализировать старину, как ему нравится. Сообразно с этим, его место после Второзакония, именно в третьем, послепленномпериоде истории культа, когда, с одной стороны, единство места богослужения было совершившимся фактом, ничем и никем не оспариваемым, и когда, с другой стороны, изгнание настолько разорвало естественную связь между современностью и древностью, что на пути искусственна изображения последней с точки зрения определенной идеи не стояло больше препятствии.
1. Может показаться, что до сих пор только утверждалось, будто скиния собрания покоится на исторической фикции. Но в действительности это уже доказано, хотя можно прибавить еще некоторые соображения, которые, правда, давно уже были высказаны, но все еще недостаточно приняты во внимание. Я предупреждаю, что дело идет о скинии собрания жреческого кодекса, так как, конечно, палатка для ковчега могла существовать в действительности. и на самом деле, в Палестине палатки издавно служили помещениями для идолов (0сия 9,6) и только в позднейшую эпоху были заменены постоянными домами; точно также Иеговистическая традиция (но не J) знает священную палатку при моисеевом лагере и именно вне его, подобно тому как и древнейшие высоты по большей части находились вне городов 14). Дело идет об определенной палатке, которая была устроена по указаниям Ягве в качестве краеугольного камня теократии (Исх. 25 и след.), о досоломоновом центральном святилище, которое по своему виду в то же время является отображением храма. Спорна уже просто возможность ее существования. ее великолепное устройство, для которого принудительным образом был собран самый драгоценный материал, обработанный самым искусным восточным способом, является самой чудесной противоположностью той почве, на которой воздвигается это сооружение: скинии устраивают в пустыне, среди бесхитростных кочевых еврейских племен, которые, однако, должны построить ее без чужой помощи, в короткий срок. Это противоречие рано стало бросаться в глаза и впервые навело на сомнение Вольтера. Но пускай сомнения остаются сомнениями; достаточно того, что еврейская традиция ничего не знает о моисеевой скинии собрания, даже в эпоху судей и первых царей, для которой собственно скиния и была назначена.
И если скиния собранья существовала, то она, неизбежно, была бы упомянута в тот момент, когда храм занял ее место. Уже было замечено, что она не служила образцом для него. Но по крайней мере можно было бы ожидать, что в рассказе о построении нового святилища проскользнет хоть словечко о том, куда далось старое. Как будто это и сделано в I Пар. VIII, 4: после окончанья постройки храма туда перенесли, кроме ковчега, скинии собранья (‘ohel moed) и все находившиеся там священные предметы. Толкователи расходятся, нужно ли понимать под (‘ohel moed и палатку для ковчега на Сионе, о которой только и была речь до этого момента (I Цар. I, 39, II, 28-30), или моисееву скинию, которая, по кн. Хрон., стояла в Гаваоне, но о которой книга Царей ничего не рассказывает и даже ничего не знает (III,. 2-4). Для составителя четвертого стиха VIII главы, по-видимому, и то и другое сливалось вместе; но мы поставлены перед следующей альтернативой: или это замечанье стоить в связи с рассказом книги, и тогда ‘ohel moed может быть только палаткой на Сионе, или ‘ohel moed (I, VIII, 4 означает моисееву скинию собранья, которая была перенесена из Гаваона в соломонов храм,-и тогда это известие стоить вне связи с рассказом и не исходить из тех предпосылок, который дает книга, другими словами, оно, следовательно, добавлено впоследствии. Первая возможность невероятна, так как термин ‘ohel moed, кроме указанной интершшщий масоретского текста I Сам. II, 22, не встречается в книгах Судей, Самуила и Царей вообще и в особенности для обозначения палатки Давида на Сионе; последняя была также слишком мало освящена древностью и по II Сам. VII была слишком невзрачна и носила слишком временный харак
Езекия произвел лишь слабую и совершенно безуспешную попытку в этом направлении и никоим образом не «подвинул довольно таки вперед введение единства культ. Отсюда самое большее можно было бы вывести, что стремление концентрировать богослужение в Иерусалимском храме уже чувствовалось во время царствования Езекии. Но этот вывод был бы очень неблагоприятен для цели Нёльдеке отодвинуть жреческий кодекс в эпоху, предшествующую Второзаконию. Ведь В жреческом кодексе как раз совершенно незаметно централистских стремлений; напротив, централизация там предполагается, как само собою понятный факт, и развита до самых крайних своих последствии. К и Цар., ХVIII, 4, 22 может подойти лишь Второзаконие и то только в том случае, если кому либо придет охота выступить с этим известием против рассказа II Цар., ХХП XXIII, но которому Второзаконие было найдено только восемьдесят лет спустя и тогда впервые вступило в силу.
Впрочем, Лев. XVII принадлежит, как известно, к своеобразному небольшому собранию законов, которое, правда, принято в состав жреческого кодекса, но во многих отношениях уклоняется от него и как раз в вопросе о запрещении светских закланий. Жреческий кодекс в этом пункте стоит всецело на почве Второзакония. Он позволяет заклания не для жертвоприношения еще в заповедях, данных Ною, которые имеют значение не только для всего мира, но и для Иудеев. Правда, позднее он повторяет это разрешение в неопределенных выражениях, но он смотрит на него, как на само собою понятное. Только поэтому он может смотреть на благодарственную жертву, как на ничто совершенно второстепенное, и почти игнорировать жертвенный пир; точно также в Лев. ХТП, 22-27 он дает прямо правила, регулирующие образ действий при заклании животных, не предназначающихся для жертвы 27). Таким образом и тут снова проявляется же самое отношение: выступающее во Второзаконии нововведение в жреческом кодексе предполагается, как обычай, существующий издавна, со времени Ноя, и в этом пункте жреческий кодекс вырос на той почве, которую приготовило Второзаконие.
Юлиус Велльгаузен.
Введение в историю Израиля
ПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО Н. М. НИКОЛЬСКОГО, 19О9
1. Распространено мнение, что книги ветхого завета, в целом и главном, не только имеют отношение к допленному периоду, но и происходят из него. Их считают остатками, которые Иудеи спасли из литературы древнего Израиля, наследием прошлого, которое служило Иудеям духовной пищей, когда оскудела их собственная духовная жизнь. Подобным же образом, если не считают догматику Иудейства только пустотой, поверх которой Ветхий Завет прямо вливается в новый, то все таки в общем утверждают что Иудейство принимало лишь частичное участие в произведении на свет книг, из которых оно составило священное собрание. Но исключения этого рода, которые встречаются в позднейшем и среднем слоях канона, вовсе уже не так малозначительны. Неоспоримо, что большая часть писания послепленного происхождения, и неоспоримо, что среди них нет ни одной строки допленного происхождения; книга Даниила восходит к маккавейским войнам, книга Есфирь, может быть, еще позже. Точно также далеко не все пророческие книги восходят к царской эпохи; напротив, очень значительная их часть переходит эту границу. Исторические книги, стоящая в законе под тем же названием «пророков», составлены в том виде, в каком мы их имеем, после (смерти уведенного в плен царя Иехонии, который жил еще некоторое время после 560 г.). Если, наконец, принять в расчет источники, которые использованы, и по большей части
прим. переводчика) Еврейская библия разделена на три отдела: 1) Тора (закон)- о книг моисеевых, 2) Пророки куда входят книги Иисуса Навина, Самуила, Царей (в греч. переводи книги Самуила и Царей наз. кн. Царств) и пророческие книги, кроме кн. Даниила; 3) Писания куда входят вей остальные книги ветхого завета.
буквально, в книгах Судей, Самуила и Царей, то вся допленная литература, которая сохранилась до нас в ветхом завение, за исключением Пятикнижия, составит немного более половины общего объема. Все остальное принадлежит позднейшему периоду, и в том числе не только жалкие запоздалые ростки наполовину угасших старых стремлений, но и такие драгоценные оригинальные произведения, как 40-66 гл. Исайи или псалом 73.
Переходим к закону. По обыкновению определенных данных об авторе и о времени происхождения у нас не имеется; чтобы хотя немного ориентироваться, нам приходится найти подходящие даты путем анализа содержания закона и сопоставить их с тем, что мы знаем из других источников о ходе израильской истории. В этом случае подлежащий сравнению исторический период обычно отмеряют таким образом, что в качестве непереходимой границы является вавилонское изгнаниие в конце и исход из Египта в начале. Дает ли на это право история канона? По-видимому, да. Закон был принят в состав канона раньше всего, Ездрою и Неемиею; пророки были прибавлены значительно позже и позже всего Писания. Само собою напрашивается заключение от последовательности канонизации этих книг к приблизительной последовательности их возраста, и сообразно с этим не только пророков ставят раньше писания, но пять книг Моисея раньше пророков: если де уже пророки по большей части принадлежат к допленному времени, то Пятикнижие и подавно. Но если можно допустить подобного рода сравнение между средней и наиболее поздней частями канона, то его нельзя допустить по отношению к первой и двум остальными. Именно, понятие канона неразрывно связано с Торой и с неё лишь перенесено на остальные книги; последние постепенно и окольными путями приобрели известную долю того значения, которое Тора получила посредством официального и вполне формального акта: она была введена как Magna Charta Иудейской общины (Неем. 8-10). Канонический, т. е. законнический, характер первых составляет их принадлежность не по сути дела, но превзошел лишь в качестве дополнения; поэтому должен был пройти долгий, может быть очень долгий, промежуток времени между их происхождением и санкционированием. Напротив, канонический характер есть принадлежность Торы, действительно, гораздо более по существу; трудно предположить, чтобы моисеево законодательство произошло в древнюю допленную эпоху и затем, спустя много столетиий и при совершенно изменившихся обстоятельствах, получило силу закона. По крайней мере, из того обстоятельства, что Тора, как книга послепленной общины, приобрела соответствующее ей значение ранее, чем книги, которые не имели к общине второго храма никакого приложения, вовсе нельзя делать вывода, что моисеево законодательство более древнего происхождения, чем остальные книги.
Со всем тем, нельзя поспешно отвергать возможность, что закон Иудейства есть также и произведение Иудейства; существуют веские основания в пользу того, чтобы подвергнуть эту возможность ближайшему рассмотрению. Быть может, здесь будет кстати сказать несколько слов о моем личном опыте. В начале моих занятий меня притягивали к себе рассказы о Сауле и Давиде, об Илии и Ахаве, и увлекали речи таких пророков, как Амос и Исайя; я вчитывался в пророческие и исторические книги ветхого завета. Мне казалось, что при помощи доступных мне пособий я порядочно понимал их, но меня при этом угнетало сознание, что я начинаю с крыши вместо фундамента; я ведь не знал закона, о котором я слыхал, что он является основою и предпосылкою для остальной литературы. Наконец, я набрался мужества и проштудировал книги Исход, Левит и Числ и притом при помощи комментария Кнобеля. Но напрасно ожидал я света, который должен быль отсюда пролиться на историческая и пророческие книги. Больше того, закон затруднил мне пользование первыми книгами; и не сделал их для меня ближе, но лишь диссонансом втискивался в них, как привидение, которое слышно, но невидимо, не проявляешь себя в действии. Где находились точки соприкосновения, там вместе с этим были связаны различия, и я не мог решиться видеть в законе первоначальный элемент; смутно я чувствовал общее различие двух разных миров. Однако я не составил себе никакого ясного представления; получилась только неприятная путаница, которую еще больше увеличили разъяснения Эвальда во втором томе его истории израильского народа. Затем, случайно летом 1807 года я узнал, что Карл Генрих Граф помещает закон после пророков, и тотчас же, еще не зная, на чем основывается его гипотеза, я стал ее сторонником: я должен был признаться самому себе в том, что еврейскую древность можно понять без книг Торы.
Долгое время довольствовались этим делением Шестикнижия, за исключением Второзакония, на две части, пока Гупфельд не указал третий источник в некоторых частях книги Бытия, которые до тех пор, относили отчасти к Grundschrift’у, отчасти к Иеговисту; этот источник был назван младшим Элогистом. Название это выбрано потому, что здесь так же, как и в Grundschrift до VI гл. Исхода, для обозначения божества употребляется постоянно имя Иеговы; однако, прибавку младший лучше отбросить, так как она основана на неправильной предпосылке и с тех пор, как неподходящее к Grundschrift’у название Элогист оставлено, она более не нужна и для различения нового источника от Grundschrift’а. Гупфельд предположить, что эти три источника вращались независимо друг от друга и лишь впоследствии были одновременно соединены в одно целое. Но этот взгляд нельзя поддерживать: Элогист не только очень близок к Иеговисту по содержаниию и миросозерцанию, но он и дошел до нас в виде составной части Иеговиста, как это впервые выяснил Нёлдеке *). Итак, несмотря на открытие Гупфельда, остается старое деление на две больших части; и мы имеем полное основание принять их противоположность за основу исторического исследования, хотя все более и более выясняется, что не только Иеговист, но также и есть составное произведение, и что рядом с ними встречаются неопределенные или вставные элементы, которые нельзя попросту отнести ни к тому, ни к другому источнику *).
*) Я буду обозначать Иеговиста в целом через JE, его Элогистическую часть через E а ягвистическую-через J, Второзаконие-через I), и наконец, жреческий кодекс (Piesterkodex)-через Р.
мнение, защищавшееся в особенности Фридрихом Тухом; это мнение заключалось в том, что жреческий кодекс в Книге Бытия, со своим обнаженным скелетом, есть основной источник, а Иеговист дополнял его и поэтому, естественно, есть более поздний источник. Но так как обрядовое законодательство средних книг Граф считал, наоборот, гораздо более поздним, чем Иеговист, то ему пришлось волей неволей оторвать это законодательство от введения к нему в Книге Бытия и разделить обе тесно связанные части промежутком около 500 лет. Но несколько позднее Гупфельд доказал, что Иеговист есть вовсе не дополнительная вставка, но совершенно самостоятельное произведение, и что те места, которые, как например, Быт. 20-22, приводились в качестве разительных примеров Иеговистической обработки Grundschrift’а, в действительности принадлежат совершенно другому источнику, Элогисту. Таким образом, на будущее время было устранено препятствие, о которое споткнулся Граф, и дорога ему была расчищена этим неожиданным союзником. Следуя указанию Кюэнена, Граф не поколебался отказаться от насильственного разрывания жреческого кодекса и без затруднений установил последовательность исторических частей книги Бытия, исходя из тех результатов, которых он достиг относительно основной законодательной части 4).
Литературно-историческое исследование, которое мы начинаем, обширно и сложно. Оно распадается на три части. В первой, основной, собраны данные, относящиеся к сакральным древностям, и расположены таким образом, чтобы было видно, как в Пятикнижии слои следуют один за другим и вытекают друг из друга, в полном соответствии со стадиями развития, указываемыми историей. Из этой первой части, не против моей воли, но без заранее обдуманного намерения, вышла своего рода история культа. Вследствие скудости материала она, конечно, бесцветна и груба, ибо в ней на первом месте говорится только о противоположности между допленной и послепленной эпохами, а на втором месте между эпохой Второзакония и предшествующей. Однако, при рассмотрении вопроса по таким растянутым периодам получается выгода: их можно различить осязаемым образом, а мы должны относительно исторических и также относительно законодательных произведений выяснить, написаны ли они до или после плена. Вторая часть, которая во многих отношениях зависит от первой, показывает влияние господствовавших в ту или другую эпоху представлении и тенденции на обработку исторической традиции и прослеживает различные фазы в составлении и обработке последней; эта часть содержит так сказать историю традиции. Третья часть резюмирует критический итог двух первых, с добавлением некоторых дальнейших основании для решения вопроса, и заключается общим обзором.
Гипотезы, которые я делаю, будут получать в ходе исследования все новые и новые обоснования. Самые главные из этих гипотез две: 1) что произведение Иеговиста в своей основе падает на время, предшествующее ассирийскому периоду, и 2) что Второзаконие относится к концу этого периода. Хотя я в общем считаю вполне надежным датирование последнего по II Цар. 22, но при использовании этой позиции для достижения моей цели я не иду так далеко, как Граф. Второзаконие является исходным пунктом не в том смысле, что без него ничего нельзя сделать, но только в том смысле, что определение его места на основании исторических условий влечет за собою необходимое требование: определить также на основании исторических условии место жреческого кодекса. Мое исследование составлено шире, чем исследование Графа, и приближается к манере Ватке, которому я обязан наибольшею и лучшею частью моих познаний.