веверс имант янович биография
Веверс имант янович биография
(сентябрь 1899 г., с.Кокенское Вольмарского уезда Лифляндской губ. – 28 октября 1978 г., Рига). Родился в семье крестьянина. Латыш. Член РКП(б) с ноября 1919 г.
В РККА: с апреля 1919 г. Участник Гражданской войны. Боец караульной роты, г. Вольмар, в июне 1919 – феврале 1920 г. – делопроизводитель уездного военкомата, г.Велионы, Латвия, с апреля 1920 г. – казначей уездного военкомата, Енисейск, с июля 1921 г. – делопроизводитель управления продовольственного снабжения 5-й армии, Красноярск.
В органах госбезопасности: с июля 1922 г. Начал службу в должности помощника уполномоченного, затем старший уполномоченный и начальник ЭКО Енисейского губотдела ГПУ, в сентябре 1925 – октябре 1928 г. – начальник ЭКО Омского окружного отдела ГПУ, 3 октября 1928 г. – августе 1930 г. – начальник Канского окружного отдела ГПУ, 14 сентября 1930 – 27 сентября 1931 г. – начальник ЭКО, затем отдела спецпоселений ПП ОГПУ Восточно-Сибирского края.
В ноябре 1931 г. переведен на юг: заместитель начальника СПО ПП ОГПУ Северо-Кавказского края, в декабре 1932 – декабре 1933 г. – заместитель начальника областного отдела ГПУ в Грозном, с января 1934 г. – заместитель начальника Северного областного – Северо-Донского окружного отдела ГПУ, г. Миллерово Азово-Черноморского края. С 27 июля 1934 г. – начальник оперсектора НКВД, г. Сальск Азово-Черноморского края. 20 марта 1935 – 10 августа 1937 г. – начальник СПО УГБ НКВД Татарской АССР.
Начальник ДТО НКВД Амурской железной дороги (25 сентября 1937 – 27 ноября 1938 г.)
С ноября 1938 г. работал в системе исправительно-трудовых лагерей НКВД: начальник отдела кадров, с мая 1939 г. – начальник 2-го отдела Сибирского УИТЛ НКВД (Мариинск), с июля 1940 г. – начальник Кривощековского отделения Сибирского УИТЛ (Новосибирск).
C 19 декабря 1940 г. работал в Латвии: заместитель начальника ДТО НКВД Латвийской железной дороги, с марта 1941 г. – начальник следственной части НКГБ, с июля 1941 г. – следственной группы НКВД Латвийской ССР. Впоследствии занимался организацией диверсий на оккупированной территории Латвии: с 20 февраля 1942 г. – старший оперуполномоченный 6-го отделения 2-го отдела с 1 июня 1942 г. – 4-го отделения 1-го отдела 4-го Управления НКВД СССР. Затем занимал должности:
Заместитель начальника 4-го отделения (Латвийского) 2-го отдела 4-го Управления НКГБ СССР (14 мая 1943 – 30 ноября 1943 г.);
С марта 1963 г. на пенсии. Проживал в Риге.
Награды: ордена Ленина (21 февраля 1945 г.), 3 ордена Красного Знамени (3 ноября 1944 г., 25 июля 1949 г., 24 августа 1949 г.), ордена Отечественной войны I (31 мая 1945 г.) и II степеней (31 мая 1946 г.), Трудового Красного Знамени (20 июля 1950 г.), «Знак Почета» (28 октября 1967 г.), нагрудные знаки «Почетный работник ВЧК-ГПУ (V)» (№549, октябрь 1930 г.), и «Почетный сотрудник госбезопасности» (23 декабря 1957 г.)
Источники: Н.В.Петров, Кто руководил органами госбезопасности, 1941 – 1954 : Справочник.
11. КАПИТАН ВЕВЕРС
11. КАПИТАН ВЕВЕРС
Я открыла двери очень смело. Это была настоящая храбрость отчаяния. Прыгать в пропасть лучше с разбега, не останавливаясь на ее краю и не оглядываясь на прекрасный мир, оставляемый навсегда.
Но будничная казенная неторопливость, с какой мне оформляли пропуск, обозначенное на нем время моего прихода и рядом пустое место, на котором должно было быть отмечено время моего ухода отсюда, — все это на какой-то момент вселило в меня мимолетную надежду: может, и впрямь ему надо только расспросить меня про Эльвова?
Поднимаюсь на второй, потом на третий этаж. По коридорам деловито проходят люди, из-за застекленной двери раздается треск пишущих машинок. Вот какой-то молодой человек, где-то виденный, даже рассеянно кивнул и обронил «здрассьте». Самое обыкновенное учреждение!
И я уже теперь совсем спокойно поднимаюсь на четвертый этаж и на секунду останавливаюсь у двери комнаты № 47. Стучу и, не расслышав ответа, переступаю порог. И сразу сталкиваюсь со взглядом Веверса. Глаза в глаза.
Но я еще сопротивляюсь. Я продолжаю делать вид, что считаю себя по-прежнему человеком, коммунистом, женщиной. Я вежливо здороваюсь с ним и, не дождавшись предложения сесть, с удивлением спрашиваю:
— Садитесь, если устали, — пренебрежительно роняет он. На лице его та самая гримаса — смесь ненависти, презрения, насмешки, которую я потом сотни раз видела у других работников этого аппарата, а также у начальников тюрем и лагерей. Эта гримаса, как потом выяснилось, входила в программу их профессиональной подготовки, и они ее репетировали перед зеркалом. Но тогда, столкнувшись с ней впервые, я была уверена, что она выражает персональное отношение Веверса ко мне.
Несколько минут проходят в полном молчании. Потом он берет чистый лист бумаги и пишет на нем крупно, медленно, чтобы мне было видно: «Протокол допроса»… Потом вписывает мою фамилию по мужу. Я поправляю его, называя мою отцовскую фамилию.
— Что, бережете его? Не поможет…
Он снова поднимает на меня глаза. Сейчас они уже налиты серой, тягучей скукой.
— Ну-с, так как же ваши партийные дела?
— Вы ведь знаете. Меня исключили из партии.
— Еще бы! Предателей разве в партии держат?
— Почему вы бранитесь?
Шутит он, что ли? Неужели такое можно всерьез? Нет, не шутит. Распаляя себя все больше, он орет на всю комнату, осыпая меня ругательствами. Правда, это еще пока только политические оскорбления. Ведь это только февраль 1937-го. К июню он уже будет угощать арестованных самой отборной площадной руганью.
— Надеюсь, вы поняли, что вы арестованы? Зеленые с золотом круги на обоях веверсовского кабинета понеслись вскачь перед моими глазами. Качнулся и сам кабинет.
— Незаконно! Я не совершала никаких преступлений, — еле ворочая сухим языком, произношу я.
— Что? Незаконно! А это что? Вот санкция прокурора на ваш арест. Пятым февраля датирована. А сегодня пятнадцатое. Все руки не доходили. Мне уже сегодня звонили из одного места. Что это, говорят, у вас враги народа свободно по городу разгуливают?
Я встаю и делаю шаг по направлению к телефону.
— Дайте мне возможность сообщить домой.
— Уморите вы меня! Да разве заключенным разрешаются телефонные разговоры?
— Тогда сами позвоните.
— Успеется. Аксенова это не так уж и интересует. Он ведь от вас уже отказался. Нечего сказать, пикантно! Член правительства, член бюро обкома — и такая жена! Да сейчас не в этом дело. Надо протокол заполнить. Отвечайте на мои вопросы. — Он что-то пишет, потом прочитывает мне вопрос: — Следствию известно, что вы являлись членом подпольной террористической организации при редакции газеты «Красная Татария». Подтверждаете ли вы это?
— Это бред! Никакой организации не было. Нигде я не состояла.
— Вы мне этот дамский тон бросьте! Отгуляли в дамах. Теперь за решетку!
— Разве вы имеете право кричать и стучать на меня? Я требую встречи с начальником управления, с товарищем Рудь.
— Ах, вы требуете? Ну, мы вам покажем требования!
Он нажимает кнопку звонка. Появляется женщина в форме тюремной надзирательницы.
Я еще совсем неопытная заключенная. Все мои сведения о тюремных порядках исчерпываются воспоминаниями старых большевиков да книгами о «Народной воле». Поэтому я не только с омерзением, но и с удивлением слежу за движениями этих бесстыдных рук, шарящих по моим карманам, скользкими улиточными ползками пробегающих по моему телу.
Личный обыск закончен. Из орудий террора обнаружены случайно оказавшиеся в сумочке маленькие ножницы для маникюра.
Капитан Веверс нажимает другую кнопку. Появляется конвоир — мужчина. Веверс снова с ненавистью и презрением в упор смотрит на меня своими свинцовыми глазами.
— А теперь в камеру! В подвал! И будете сидеть до тех пор, пока не сознаетесь и не подпишете все!
Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Продолжение на ЛитРес
Читайте также
Капитан
Глава 7. Капитан
Глава 7. Капитан В середине 1960-х годов пришло время сменить мне работодателя. Я трудился в компании Dole Chemical целых десять лет; за это время как химик я сделал приличный шаг вперед и добавил в свой словарь немало терминов, связанных с исследованиями и техникой лабораторных
Капитан Шевель
Капитан Шевель Вспоминая лучшие годы, отданные полетам, я и среди них выделяю такие, когда леталось особенно легко и радостно. Это годы, когда я летал вторым пилотом на Ил-18.Середина 70-х годов была, пожалуй, «золотым веком» советской гражданской авиации. Шло бурное развитие
Капитан Шевель
Капитан Шевель Вспоминая лучшие годы, отданные полетам, я и среди них выделяю такие, когда леталось особенно легко и радостно. Это годы, когда я летал вторым пилотом на Ил-18.Середина 70-х годов была, пожалуй, «золотым веком» советской гражданской авиации. Шло бурное
Храбров — капитан
Храбров — капитан 8 начале ноября сорок третьего было принято решение провести разведку боем. Каждый рейд в тыл для разведки обходился немалыми жертвами, взятие — языка» было событием, а получаемая информация — минимальна. Разведка боем имела те преимущества, что
КАПИТАН КОЛЕСНИКОВ
КАПИТАН КОЛЕСНИКОВ Вскоре по прибытии на кордон Петсурки у нас куда-то забрали майора Воробьева, а на его место прислали капитана Колесникова, работавшего до войны деканом кафедры марксизма-ленинизма в Харьковском институте.Поначалу Колесников держался как-то
Капитан Шевель
Капитан Шевель Вспоминая лучшие годы, отданные полетам, я и среди них выделяю такие, когда леталось особенно легко и радостно. Это годы, когда я летал вторым пилотом на Ил-18.Середина 70-х годов была, пожалуй, «золотым веком» советской гражданской авиации. Шло бурное
Эх, капитан, капитан!
Эх, капитан, капитан! И вот мы снова летим в Ленинград. Во всеоружии. — Ваня, ты хлеб уложил? — Уложил. — И консервы? — И консервы. — Отлично! Еще бы! Наш багажник забит до отказа. Сухой паек, хлеб, сухари. Даже репчатый лук, который Ваня раздобыл где-то в одном из наших полетов
КАПИТАН ИВАНОВ
КАПИТАН ИВАНОВ Не у меня одного, а у всех боевых товарищей есть это чувство: сквозь всю нашу явь проходят перед нами, перед нашим духовным взором, всегда и всюду, точно бы залитые ясным светом, люди, события, места, картины того, что уже стало воспоминанием.Так вижу я всегда
Эх, капитан, капитан!
Эх, капитан, капитан! И вот мы снова летим в Ленинград. Во всеоружии.— Ваня, ты хлеб уложил?— Уложил.— И консервы?— И консервы.— Отлично!Еще бы! Наш багажник забит до отказа. Сухой паек, Хлеб, сухари, Даже репчатый лук, который Ваня раздобыл где-то, в одном из наших полетов на
Капитан
Капитан Шарлю де Голлю 30 лет. В этом возрасте мужчина должен обзавестись семьей. Так принято в кругу порядочных католиков, к которому по происхождению и воспитанию принадлежит капитан. Но у него нет никаких личных привязанностей. Да и могли ли они быть у человека столь
«КАПИТАН, КАПИТАН, УЛЫБНИТЕСЬ. »
«КАПИТАН, КАПИТАН, УЛЫБНИТЕСЬ. » Бои, бои. Самолетов у нас становится меньше, и командир полка формирует сводные группы из летчиков разных эскадрилий. 2 сентября утром потребовался вылет восьми наших «харрикейнов» на охрану войск в район Красного Бора. Эту восьмерку повел
КАПИТАН «РАКЕТЫ»
КАПИТАН «РАКЕТЫ» «Роковое» число По Волге вихрем мчалась «Ракета». За зеркальными стеклами салона стремительно мелькали поля, деревни, перелески, глинистые яры. Кое-кто из любителей сильных ощущений вышел из салона и, вцепившись в поручни, стоял, подставив лицо
Капитан Лопаткин.
Капитан Лопаткин. Эх, капитан Лопаткин, капитан Лопаткин! Едва ли не одно из самых светлых военных воспоминаний.Война, Сталинград. 1942 год. 21-й отдельный танковый батальон, размешенный близ тракторного завода. Там ремонтировались танки, а мы на них обкатывали молодых
Капитан Магомет
Капитан Магомет В отряде Насекина я познакомился и еще с одним примечательным человеком, который немалую роль играл в работе наших отрядов.Однажды Яковлев сказал:— Связь от Картухина.И вошел — слегка вразвалку, как ходят борцы-тяжеловесы, — мужчина громадного роста и
«Капитан, капитан, улыбнитесь»
«Капитан, капитан, улыбнитесь» Ах милый читатель, есть ли на свете что-нибудь более замечательное, чем дети, сидящие в зрительном зале, детские лица, ожидающие выступление артиста? Для меня — нет.Семь лет я была лишена этого счастья и вот опять выхожу на сцену, здороваюсь с
ЛитЛайф
Жанры
Авторы
Книги
Серии
Форум
Вязовский Алексей
Книга «Эпоха Красной Звезды»
Оглавление
Читать
Помогите нам сделать Литлайф лучше
Я замолкаю, давая Веверсу возможность осознать размах благотворительной деятельности Фонда. И увидев в его глазах понимание, продолжаю
— Это большая и серьезная работа, которой на Западе занимаются тысячи волонтеров и десятки официальных сотрудников Фонда. А наши советские чиновники сидят на заднице ровно, и всё чего-то ждут. Наверное, когда африканские дети сами перемрут с голода, и отсылать им ничего тогда не придется.
— Намекаешь, что тебе нужно слетать в Европу?
— Не намекаю, а прямо говорю: мне срочно надо в Италию дней на пять. Узнать что там с продажами сборного диска по итогам Сан-Ремо, дать несколько интервью в прессе и на ТВ, вызвать туда Гора и решить, наконец, вопрос с нашими итальянскими гастролями. А заодно узнаю, что это за заходы Сержио Рицолли к Анне.
— С Анны как раз нужно бы начать.
Тут я начинаю хохотать, вызывая оторопь у Веверса
— Имант Янович, вы уж определитесь с кого мне «начинать». С Анны или с Александры Валк, которую вы ко мне приставили. Как у вас в КГБ это называется? Медовая ловушка?
Веверс сдержанно улыбается, даже не собираясь опровергать мою догадку
— Ничего, ты у нас парень молодой, справишься. И кстати, надо бы перевести деньги с твоих итальянских счетов на оффшор. Займись этим в Риме.
Я просто теряю дар речи от такой неслыханной наглости! Еще и деньги от продажи кольца отдать. А не жирно ли вам будет, генерал?! Нет, ну, нельзя же так борзеть. Пора дать отпор этому вымогателю! Сантименты закончились, и отныне с Виктором Станиславовичем вам придется все-таки считаться.
— Нет, Имант Янович. На эти деньги вы можете даже не рассчитывать. Я понимаю, что аппетит приходит во время еды, но меру нужно знать. Достаточно того, что вы получили от меня клад и оффшорный счет.
— Виктор, не хами! В счет клада ты получил дом в Серебряном Бору.
— Очень смешно! Золота, денег и драгоценностей в этом кладе хватило бы на десять таких домов. А то и на двадцать. Так что этот дом — всего лишь часть вознаграждения, полагающегося мне от государства за сдачу клада, и не более того. А деньги в итальянском банке мы с вами будем считать другой его частью. Я не собираюсь экономить в Риме каждую лиру.
— Не прибедняйся. У тебя еще есть авторские в валюте.
— Есть. Только о них все знают. И не сегодня, завтра чиновники из нашего Минфина наложат на них свою лапу. Процент-то помните, какой они берут?
— Вот то-то и оно! Так что от моих авторских мало что останется после выплаты налога, считайте, что практически даром на Запад работаю.
Укоризненно смотрю на Веверса и печально вздыхаю, качая головой.
— Не нужно, Имант Янович. Не загоняйте меня в угол. Я вам не мальчик, и пора уже начать со мной считаться. Разве я мало делаю для своей страны? Что я вообще вижу кроме дома и студии? И я, и мои сотрудники — мы вкалываем, как негры на плантации, без продыха и без выходных. И вкалываем за копейки. Копейки, не спорьте! Любой музыкант в хорошем ресторане получает гораздо больше нас, и не напрягаясь. А мне еще и приходится доплачивать всем сотрудникам из своих денег. Раньше я их из клада брал, а теперь уж и не знаю, как буду выкручиваться!
Я встаю и подхожу к окну, рассматривая через стекло яркое весеннее небо. Говорю тихо. Проникновенно. Чтобы до этого упертого латыша уже дошло, наконец.
— Давайте не будем ссориться по пустякам. Если вы сейчас проявите неуступчивость, я ведь все равно придумаю способ, как вывернуться. Но тогда уж простите, заниматься делами фонда и рвать жилы, зарабатывая деньги для ваших спецопераций, я больше не стану. Мне хватает и того неподъемного груза, что возложили на меня Романов со Щелоковым. А ведь я не двужильный. Да и времени на все это у меня уже просто физически не хватает. Пощадите, Имант Янович! Отвык я уже копейки считать за тридцать-то лет, чай не мальчик давно…
Молчим… Каждый думает о своем. Наболевшем. И у каждого из нас, наверное, своя правда. Но прогибаться «чего изволите» больше не хочу. Хватит. Напрогибался уже в прошлой жизни по самое «не могу». Пусть сам теперь решает, что ему важнее — деньги или нормальные отношения со мной.
— Ладно… забудем об этом разговоре. Но хочу, чтобы ты понимал и мою позицию: дело не в деньгах. Просто …так правильно, понимаешь? Только ты в той своей ненормальной жизни об этом успел забыть.
Я пожимаю плечами и возвращаюсь за стол. Напряжение спало, консенсус найден. Вроде бы добился своего, но ощущение такое, словно вагон в одиночку разгрузил.
— Имант Янович, мне бы еще нужно сегодня с айфоном поработать. Впереди съемка антивоенного клипа, надо посмотреть, что в сети есть на эту песню. И хотел спросить: наверняка у вас в конторе есть высокочувствительная записывающая аппаратура с подавлением шумов? Нельзя ли ей воспользоваться, чтобы не мучится, переписывая вручную слова и ноты песен? Давайте хоть в этом вы облегчите мне задачу. Тогда мне не придется сюда мотаться и тратить время на дорогу.
Веверс задумывается ненадолго и согласно кивает.
— Хорошо. Такая возможность есть. Можно еще и чувствительную камеру попробовать использовать, чтобы записать изображение с экрана айфона.
— Отлично! Я бы тогда дома и с видеокассетой поработал.
— Только не оставляй эти кассеты без присмотра. Твой Коростылев этого видеть не должен. Я его кстати, предупредил насчет клада. Чтобы молчал в тряпочку. И взял подписки о неразглашении.
Эх… Леха, тоже попал под каток КГБ.
Генерал выходит из кабинета, оставляя меня одного, и я, наконец, перевожу дух. Уф-ф… Я даже и не рассчитывал на такое чуткое понимание.
14 мая 1979, понедельник
Москва, Серебряный бор
Разбудил меня далекий телефонный звонок. Вставать не хотелось совсем. Тело ломило, голова была тяжелой. Но звонок не умолкал. Будь проклят Александр Белл, придумавший это чудовище. Я встал, и путаясь в новой обстановке, попытался найти телефон. Нашел радиотелефон на подзарядке в прихожей на специальном столике.
— Алло — я зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть
— Виктор? — в трубке раздался приятный мужской голос — Это секретарь товарища Щелокова, майор Трегубцев. Николай Анисимович просит тебя приехать на Огарёва. Когда за тобой удобно выслать машину?
Я еще раз зевнул, пытаясь сообразить зачем я так срочно нужен всесильному министру МВД и члену Политбюро. Разве что это вызов из серии «на ковер» по итогам Кельна…
— Да можно прямо сейчас… Минут через сорок я буду готов.
Тут я услышал шлёпанье позади, обернулся и узрел жующего Леху.
— Хотя постойте, не надо машину. Я сам приеду
Вешаю трубку и вопросительно смотрю на «мамонта».
— Еще вчера Имант Янович позвонил, объяснил, где вы теперь живете — пожимает плечами Леха — А утром еще раз набрал и вызвал «с вещами»
Этого Веверса становится слишком много. Я смотрю на часы, что висят над телефоном. Четверть одиннадцатого. Вот же я проспал… В студии поди удивляются — куда пропал. Хотя нет, о нашей моментальной эвакуации из ФРГ знает наверное только Альдона. А она никому не скажет.
— Вить, оладушки я того — «мамонт» чешет затылок — Уполовинил
Мы идем на кухню и я читаю мамину записку, в которой она желает мне удачного дня и объясняет, что оладьи стоят на плите. Стояли. Теперь их поредевшая горка возвышается на тарелке в центре стола. В окружении сметаны и варенья.
Через полчаса, поевший и подобревший, я уже сижу на заднем сидении Мерса. Сзади и спереди мчатся две черные Волги. Впрочем, они мне не мешают строить планы по завоеванию мира. Сначала слетать на космическую станцию МИР, как только ее запустят, потом…
— … Херня полная! — красный от гнева Щелоков ударил рукой по столу — Тебя зачем в Кёльн посылали. В демонстрациях участвовать??
— Но ведь Григорий Васильевич положительно оценил мою…э роль в этом деле — я оглянулся в попытке найти поддержку, но в кабинете министра мы были одни. Щелоков не соизволил выйти из-за рабочего стола и я сидел перед ним на стуле как нашкодивший школьник
Как латышский партизан стал героем-подпольщиком
При этом, как рассказывает латвийский краевед Сергей Астахов, в антигитлеровское подполье в большом количестве вступали и этнические латыши. «Москва направляла в тыл немцев группы разведчиков и диверсантов, которые помогали подпольщикам в организации борьбы, держали связь с центром и старались координировать действия подпольных групп. К ним примкнули те, кто пострадал от нацистов или был шокирован их злодеяниями», – поясняет Астахов.
По его словам, изначально центрами сопротивления были крупные города, такие как Рига, Лиепая, Даугавпилс – там было проще затеряться. А риски для подпольщиков были велики: на оккупированных немцами территориях свирепствовали айнзацгруппы, занимавшиеся «умиротворением тыла».
Одним из самых знаменитых латвийских партизан являлся Имант Судмалис, воевавший в отряде бывшего сельского педагога Вилиса Самсонса. Имант Янович родился 18 марта 1916 года в Вендене (ныне Цесис) в семье учителя. Весной 1930-го юный Имант поступил на учебу в гимназию в Елгаве, годом позже – на второй курс техникума в Лиепае. Именно тогда он и увлекся социалистическими идеями. Такое было в тогдашней Латвии отнюдь не редкостью. Как свидетельствуют книги классика латышской литературы Вилиса Лациса,
в 30-е под знамена запрещенной Компартии в Латвии становились многие – хоть это и было чревато серьезными неприятностями.
Так, в 1933-м Судмалис вместе с восемнадцатью товарищами попали под суд за коммунистическую агитацию – юному активисту присудили четыре года принудительных работ.
Освободившись, Судмалис принялся за старое – вместе с супругой Марией наладил выпуск нелегальной газеты Komunists. За это 18 января 1940 года он был арестован вновь. Однако уже в июне того года власть в Латвии сменилась – в страну вступили части Красной армии и было сформировано коммунистическое правительство. Подпольщик вышел на свободу и возобновил свою общественную деятельность, но уже на легальной основе. В первые дни после начала войны Судмалис успел создать молодежно-комсомольский отряд, участвовавший в защите Лиепаи. Когда город пал, Имант с двадцатью сподвижниками покинул Лиепаю и растворился в неизвестности.
Впрочем, своими первыми шагами на поприще диверсанта Судмалис остался недоволен. Позже он рассказывал: «Пытался организовать партизанскую группу из военнопленных – но ничего не получилось. На шоссе Рига – Бауска – Тильзит разбрасывал гвозди, чтобы портить автомашины. Я не был доволен работой, которую мог здесь проводить, так как был привязан к месту, имел ненадежные документы, не знал людей».
Услышав, что на востоке Латвии начали свою деятельность советские партизаны, Судмалис решил найти их. Правда, сначала навестил Лиепаю, в надежде отыскать там людей, согласных присоединиться к партизанам. Попытка оказалась неудачной. «Комсомольцы перебиты, брошены в тюрьмы. В некоторых волостях убиты все поголовно», – позже делился Судмалис. И тогда Имант зашагал на восток, прихватив с собой скудный запас продуктов.
Добравшись до бывшей советско-латвийской границы, Судмалис познакомился со старостой белорусской деревни Прошки, поддерживавшим контакт с партизанами. Правда, Имант сначала вызвал подозрения: в хорошем костюме, неплохо говорит по-немецки. Партизаны тайно навели справки – отзывы об известном комсомольском активисте Судмалисе оказались самыми благоприятными. Так Имант вступил в ряды партизанского ополчения, более того – стал пулеметчиком. Очень скоро слава о нем как об отважном и искусном воине распространилась далеко окрест. Про его подвиги рассказывали поистине невероятные вещи.
12 июня соединение из двухсот латышских и белорусских партизан устроило налет на гитлеровский гарнизон, расположившийся в латвийском местечке Шкяуне. Уничтожив здесь вражеские склады, здание Гестапо, телеграфно-телефонную станцию, а также списки местных жителей, которых нацисты собирались угнать на работы в Германию, захватив богатые трофеи, партизаны начали отход. Вдогонку им немецкое командование выслало из Себежа отряд в две тысячи человек. Бой разгорелся у деревушки Лисно. Пока товарищи переправлялись через речку Свольня, Имант прикрывал их отступление из пулемета. Он продержался целый час, а потом успешно переплыл речку и скрылся.
Вскоре после этого Судмалис тайком перешел линию фронта и его спешно доставили в Москву. Там он выступил перед советским командованием с докладом о ситуации в Латвии. Имант сумел убедить начальство в необходимости создания на территории республики единого центра, из которого бы осуществлялось руководство всем подпольным движением. Организацию этого центра Судмалису и поручили. Потом был труднейший обратный поход в условиях суровой осени и зимы 1942 года. Партизаны, встретившие Судмалиса (кстати, среди них он пользовался псевдонимом «товарищ Андерсон»), отправились вместе с ним к месту, выбранному для создания там базы.
Последний год жизни
Партизаны подвергались постоянным нападениям, вели кровопролитные бои. Был случай в марте 1943-го, когда Имант с двадцатью семью товарищами прорвался через плотное кольцо окружения вражеского батальона. Судмалис косил неприятелей из своего ручного пулемета. Потом «латышский Рэмбо» встал в полный рост и бросился на врага, увлекая за собой остальных партизан. Позже, когда случилась минутка покоя, он писал жене: «Фрицы затеяли против нас настоящий военный поход – бомбят деревни и даже леса.
Деревню, в которой мы размещались, раздраконили целых семь бомбардировщиков,
вот нам и пришлось переселиться в лес, чтобы какая-нибудь бомбочка на голову не угодила…»
Четырьмя месяцами позже он пробрался в столицу Латвии. Перед ним стояла нелегкая задача, так как город к тому времени был уже изрядно «зачищен». «В первые два года войны только в Риге было выявлено и уничтожено более 400 подпольщиков и сочувствующих им», – свидетельствует Сергей Астахов. Тем не менее Судмалис создал новую подпольную организацию – Рижский городской комитет комсомола.
В январе 1944-го Судмалис отправился в лес к партизанам за деталями портативной типографии и благополучно вернулся в Ригу. Однако к тому времени нацисты сумели внедрить в ряды подполья нескольких своих осведомителей. Судмалис почувствовал неладное и принялся спасать то, что еще можно было спасти – он хотел переправить активистов подполья на партизанские базы. Ему удавалось уходить от облав в течение недели, и за это время Иманту удалось вывести многих своих людей из-под удара.
25 мая Судмалис с товарищами был повешен (по другим данным – расстрелян) в Рижской центральной тюрьме. Перед смертью Имант успел передать на волю записку. Она гласила: « Через несколько часов приведут в исполнение смертный приговор. Я оглянулся на пройденный путь, и не в чем мне себя упрекнуть: в эти решающие для человечества дни я был человеком и борцом. Лишь бы будущее было лучше и счастливее! Оно должно быть таким! Понапрасну не может быть пролито столько крови. »
Взгляд 